Каталог книг

Поротников В. Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Поротников В. Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 9785040899227 Поротников В. Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 9785040899227 346 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Виктор Поротников Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 978-5-04-089922-7 Виктор Поротников Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 978-5-04-089922-7 189 р. litres.ru В магазин >>
Поротников В.П. Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 978-5-04-089922-7 Поротников В.П. Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 978-5-04-089922-7 339 р. bookvoed.ru В магазин >>
Василий Буслаев Василий Буслаев 154 р. ozon.ru В магазин >>
Виктор Поротников Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 978-5-699-50914-0 Виктор Поротников Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 978-5-699-50914-0 139 р. litres.ru В магазин >>
Поротников В.П. Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 978-5-04-089922-7 Поротников В.П. Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец ISBN: 978-5-04-089922-7 354 р. book24.ru В магазин >>
Майка борцовка Print Bar Крестоносец Майка борцовка Print Bar Крестоносец 1390 р. printbar.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Легендарный Василий Буслаев

Читать онлайн "Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец" автора Поротников Виктор Петрович - RuLit - Страница 1

Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец

Глава первая. Старые обиды

– Васька Буслаев возвернулся.

Слух этот прокатился от пристани по всей Торговой стороне, через Великий мост перекинулся и на Софийскую сторону. Кто-то поверил в это, кто-то нет. Были среди новгородцев и такие, кто побежал на берег Волхова увидеть своими глазами, правда ли?

Вон, стоит у причала червленый буслаевский корабль со спущенным парусом и оскаленным драконом на носу. По сходням спускается сам Василий, в красных сафьяновых сапогах, в цветастом кафтане, в лихо заломленной шапке с меховой опушкой. Следом вышагивают молодцы его бесшабашные, высокие да плечистые. Все в шелках и бархате. Два года не было о них ни слуху ни духу. И вот объявились!

– С товаром али как? – суетился перед Василием мытный староста.

– С товаром, Евсеич, с товаром! – щуря на солнце глаза, отвечал Василий.

Евсеича он знал с малолетства, еще босоногим сорванцом таскал тайком бублики с маком из его лабаза на торжище. К слову сказать, лавка Буслая, отца Василия, была почти напротив лавки Лавра Евсеича. И хотя друзьями Буслай и Лавр никогда не были, но при встрече всегда шапку друг перед другом снимали.

Крепко встать на ноги торгашу Лавру Евсеичу не давали его извечные долги да женка-транжириха. Сколько помнил его Василий, даже приодеться, бедолага, не мог как следует. А тут вдруг на нем подбитый мехом опашень, сапоги яловые, на голове шапка-мурмолка скарлатная. Вид как у старосты, но держится Евсеич, простая душа, как и прежде, будто только что с воза слез: ни надменности в нем нет, ни строгости во взгляде.

– Надолго ли в Новгород? – улыбаясь щербатым ртом, вопрошал Евсеич, глядя на Василия снизу вверх. – В каких землях-далях побывал, соколик?

Василий широко улыбнулся от переполняющей его радости и незамедлительно ответил:

– Насовсем вернулся, Евсеич. А где бывал. Да где только не бывал! Дня не хватит, чтобы обо всем поведать.

Евсеич изумленно качал головой, по старой привычке прищелкивая языком. Его жиденькая бороденка торчала козликом, рот открылся сам собой, округлившиеся от безмерного удивления и любопытства глаза так и шарили по золотой гривне и перстням, сверкавшим на пальцах Василия.

Василий не удержался и хлопнул мытника по плечу, тот еле устоял на ногах:

– Ну что, Евсеич, большую мыту с меня сдерешь?

Евсеич поправил на голове едва не слетевшую шапку и, опустив очи, ответил:

– Да что ты, Васенька! Как со всех, так и с тебя.

– Разве часто заходят в Новгород ладьи, груженные златом-серебром? – с хитрой усмешкой поинтересовался Василий. И словно в подтверждение своих слов высыпал из кошеля, привешенного к поясу, горсть серебряных монет и швырнул в обступившую его толпу. – Берите, люди добрые! Для своих земляков ничего не жалко! Пейте за мое здоровье!

Василий с размаху запустил в народ еще одной горстью серебра.

Толпа смешалась. Люди толкались, подбирая деньги с деревянной мостовой, вырывая их друг у друга. Где-то образовалась куча-мала, где-то вспыхнула драка.

Василий со смехом взирал на происходящее, уперев руки в бока.

Кто-то из его дружков тоже бросил народу монет горсть-другую. Вид дерущихся и ползающих на коленях мужиков забавлял буслаевских молодцев не меньше, чем их вожака.

– Ты же молвил, что с товаром прибыл, – зашипел на Василия мытник, которому не нравилось, чтобы деньгами швырялись просто так, ради забавы. – Слукавил, значит! Только на берег ступил, сразу за старое принялся!

– Чем тебе злато-серебро не нравится, старик? – Василий перестал смеяться, хотя давка на пристани продолжалась. – Этот товар – всем товарам товар! С ним не сравнится ни скора, ни мед, ни жемчуг! Странно, что ты – мытник, а сего не разумеешь!

– Учить меня будешь! – проворчал Евсеич. – Толковые люди злато-серебро в оборот пускают, меняют на товар какой ни есть, само по себе злато ценится лишь как украшение для глупых баб да дурней вроде тебя. Жаль, отец твой не дожил, – славный был купец! – он бы тебе растолковал, что к чему.

– Я и сам ныне купецкой премудрости обучен, – промолвил Василий и небрежным жестом протянул мытнику несколько золотых солидов.

Евсеич оскорбленно вскинул голову и отвернулся. Сказал сухо:

– Со злата мыту не берем, а токмо с товаров.

И зашагал прочь вдоль кромки причала мимо изогнутых корабельных форштевней, украшенных звериными головами, мимо беснующейся толпы, громко славившей щедрого Буслаева сына.

«Ну, теперь не жди покою, – сердито думал мытный староста, – разбогател в дальних землях Васька-оболтус, а ума так и не набрался! Опять достанется от него лиха новгородцам. Ох достанется!»

Источник:

www.rulit.me

Легендарный Василий Буслаев

Название книги: Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец Автор книги: Виктор Поротников Проза → Историческая проза

После прочтения отрывка Вам будет предложено перейти на сайт правообладателя и приобрести полную версию книги.

Новый роман от автора бестселлеров «Побоище князя Игоря» и «Последний подвиг Святослава»! Подлинная история прославленного витязя, ставшего первым русским крестоносцем! Новгородские ладьи принимают боевое крещение в водах Иордана и Мертвого моря!

1147 год. По призыву Святейшего престола рыцари со всей Европы собираются во Второй крестовый поход, чтобы защитить от сарацин Гроб Господень. По пути в Иерусалим к крестоносцам присоединяется дружина легендарного Василия Буслаева. Под его началом новгородские ушкуйники не раз ходили в речные набеги до самого Хвалынского (Каспийского) моря, наводя ужас на «поганых» и захватив богатую добычу, а сам Васька прославился на всю Русь не только отвагой, удалью и ратными подвигами, но и дикими загулами и пьяными выходками. И вот теперь он наконец взялся за ум, решив искупить былые прегрешения на Святой земле. Вместе с ним на защиту Царства Небесного отправляются и его друзья-побратимы, поклявшиеся спасти от неверных Гроб Господень. Немногим из русских крестоносцев суждено вернуться живыми из этого похода…

Источник:

itexts.net

Поротников Виктор - Легендарный Василий Буслаев

Романы онлайн Романы Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец Поротников Виктор Петрович

Глава первая. Старые обиды

– Васька Буслаев возвернулся.

Слух этот прокатился от пристани по всей Торговой стороне, через Великий мост перекинулся и на Софийскую сторону. Кто-то поверил в это, кто-то нет. Были среди новгородцев и такие, кто побежал на берег Волхова увидеть своими глазами, правда ли?

Вон, стоит у причала червленый буслаевский корабль со спущенным парусом и оскаленным драконом на носу. По сходням спускается сам Василий, в красных сафьяновых сапогах, в цветастом кафтане, в лихо заломленной шапке с меховой опушкой. Следом вышагивают молодцы его бесшабашные, высокие да плечистые. Все в шелках и бархате. Два года не было о них ни слуху ни духу. И вот объявились!

– С товаром али как? – суетился перед Василием мытный староста.

– С товаром, Евсеич, с товаром! – щуря на солнце глаза, отвечал Василий.

Евсеича он знал с малолетства, еще босоногим сорванцом таскал тайком бублики с маком из его лабаза на торжище. К слову сказать, лавка Буслая, отца Василия, была почти напротив лавки Лавра Евсеича. И хотя друзьями Буслай и Лавр никогда не были, но при встрече всегда шапку друг перед другом снимали.

Крепко встать на ноги торгашу Лавру Евсеичу не давали его извечные долги да женка-транжириха. Сколько помнил его Василий, даже приодеться, бедолага, не мог как следует. А тут вдруг на нем подбитый мехом опашень, сапоги яловые, на голове шапка-мурмолка скарлатная. Вид как у старосты, но держится Евсеич, простая душа, как и прежде, будто только что с воза слез: ни надменности в нем нет, ни строгости во взгляде.

– Надолго ли в Новгород? – улыбаясь щербатым ртом, вопрошал Евсеич, глядя на Василия снизу вверх. – В каких землях-далях побывал, соколик?

Василий широко улыбнулся от переполняющей его радости и незамедлительно ответил:

– Насовсем вернулся, Евсеич. А где бывал. Да где только не бывал! Дня не хватит, чтобы обо всем поведать.

Евсеич изумленно качал головой, по старой привычке прищелкивая языком. Его жиденькая бороденка торчала козликом, рот открылся сам собой, округлившиеся от безмерного удивления и любопытства глаза так и шарили по золотой гривне и перстням, сверкавшим на пальцах Василия.

Василий не удержался и хлопнул мытника по плечу, тот еле устоял на ногах:

– Ну что, Евсеич, большую мыту с меня сдерешь?

Евсеич поправил на голове едва не слетевшую шапку и, опустив очи, ответил:

– Да что ты, Васенька! Как со всех, так и с тебя.

– Разве часто заходят в Новгород ладьи, груженные златом-серебром? – с хитрой усмешкой поинтересовался Василий. И словно в подтверждение своих слов высыпал из кошеля, привешенного к поясу, горсть серебряных монет и швырнул в обступившую его толпу. – Берите, люди добрые! Для своих земляков ничего не жалко! Пейте за мое здоровье!

Василий с размаху запустил в народ еще одной горстью серебра.

Толпа смешалась. Люди толкались, подбирая деньги с деревянной мостовой, вырывая их друг у друга. Где-то образовалась куча-мала, где-то вспыхнула драка.

Василий со смехом взирал на происходящее, уперев руки в бока.

Кто-то из его дружков тоже бросил народу монет горсть-другую. Вид дерущихся и ползающих на коленях мужиков забавлял буслаевских молодцев не меньше, чем их вожака.

– Ты же молвил, что с товаром прибыл, – зашипел на Василия мытник, которому не нравилось, чтобы деньгами швырялись просто так, ради забавы. – Слукавил, значит! Только на берег ступил, сразу за старое принялся!

– Чем тебе злато-серебро не нравится, старик? – Василий перестал смеяться, хотя давка на пристани продолжалась. – Этот товар – всем товарам товар! С ним не сравнится ни скора, ни мед, ни жемчуг! Странно, что ты – мытник, а сего не разумеешь!

– Учить меня будешь! – проворчал Евсеич. – Толковые люди злато-серебро в оборот пускают, меняют на товар какой ни есть, само по себе злато ценится лишь как украшение для глупых баб да дурней вроде тебя. Жаль, отец твой не дожил, – славный был купец! – он бы тебе растолковал, что к чему.

– Я и сам ныне купецкой премудрости обучен, – промолвил Василий и небрежным жестом протянул мытнику несколько золотых солидов.

Евсеич оскорбленно вскинул голову и отвернулся. Сказал сухо:

– Со злата мыту не берем, а токмо с товаров.

И зашагал прочь вдоль кромки причала мимо изогнутых корабельных форштевней, украшенных звериными головами, мимо беснующейся толпы, громко славившей щедрого Буслаева сына.

«Ну, теперь не жди покою, – сердито думал мытный староста, – разбогател в дальних землях Васька-оболтус, а ума так и не набрался! Опять достанется от него лиха новгородцам. Ох достанется!»

В дом вдовы купца Буслая весть о возвращении ее блудного сыночка принес конюх Матвей, покупавший подковы на торгу. Вбежав в теремные покои, Матвей грохнулся на колени и, еле переводя дух после быстрого бега, воскликнул:

– Матушка Амелфа Тимофеевна, сын твой в Новгороде! На пристани он народ деньгами покуда одаривает. Меня как увидел, так в объятиях чуть не задушил. Беги, говорит, к матушке, пусть столы накрывает.

От столь неожиданной вести ноги у вдовы подкосились, она бессильно опустилась на скамью, схватившись рукой за сердце. Ее большие глаза набухли слезами, бледность разлилась по щекам.

– Услыхал Господь мои молитвы, – прошептала вдова сухими губами и осенила себя крестным знамением.

Любимая служанка Амелфы Тимофеевны Анфиска по прозвищу Чернавка замерла на месте, забыв на какое-то время про пряжу, разложенную на широкой скамье. В девичьих глазах не было слез, лишь выражение нескрываемой дикой радости, отчего вмиг преобразилось круглое румяное лицо Анфиски с черными восточными бровями и пунцовыми губами, по которым сохла вся мужская челядь в доме купеческой вдовы.

Бесстыдство Анфиски было хорошо известно Матвею. В свое время она допустила к своему роскошному телу юного Буслаевича, едва тому минуло пятнадцать годков, поэтому конюх неодобрительно взирал на темноокую служанку из-под нависших бровей.

«Два года сохла по Ваське, да так и не высохла! – промелькнуло в голове у Матвея. – Обрадовалась, что вертаются сладкие ночки. Бесстыжая!»

– Матвей, вели холопам двор подмести, – придя в себя, промолвила Амелфа Тимофеевна. – Во дворе столы поставим. Чаю, гостей немало набежит, в доме-то тесно будет.

– Будет сполнено, матушка.

Уходя, Матвей не удержался и кольнул Анфиску неприязненным взглядом.

Служанка не осталась в долгу и показала конюху язык, видя, что ее госпожа в глубокой задумчивости отвернулась к слюдяному окну.

Вспомнилось Амелфе Тимофеевне, как два лета тому назад сын ее скликал за собой в далекие края молодцев, охочих до весла и топора, как шумел до поздних сумерек пир честной на том же дворе; Василий пил зелено-вино, братался со своими дружинниками молодыми. Тридцать молодцев уводил за собой Василий, многие ли назад воротились?

«Главное, сам вернулся живой-здоровый!» – подумала Амелфа Тимофеевна и вновь перекрестилась.

Знала она, что многие бояре и купцы новгородские недолюбливают ее сына за шалости его – поначалу безобидные, вроде разбитых носов и обливания прохожих холодной водой в зимнюю стужу, но с годами превратившиеся в буйство и откровенные непристойности. Соблазнение девиц и жен стало для повзрослевшего Василия обычным делом, как и драки и справление языческих игрищ летними ночами в лесу над Волховом.

Недовольны были Василием и священники новгородские, и судьи, на которых так и сыпались жалобы на него, и купечество с боярством, оберегавшее от буйного Василия своих сынов и дочерей.

Амелфа Тимофеевна видела, с какой радостью все эти люди провожали корабль Василия в дальний путь, помнила слова, какими втихомолку напутствовали именитые новгородцы ее единственного сына, – молили Бога, чтобы сгинул он навсегда. А Васенька ее назло всем взял да и назад воротился! Выходит, только ее материнским молитвам внимал Господь-Вседержитель, а все прочие молитвы мимо ушей пропускал.

На почестен пир собрались во дворе у Амелфы Тимофеевны кроме нее самой, сына ее долгожданного и сыновних дружинников вся ее родня, дальняя и близкая, соседи и родственники тех молодцев буслаевских, кои были родом из Новгорода. А таких было без малого половина. Остальные – все ребятушки пришлые, иные почти задарма горбатились грузчиками или в смолокурнях, иные приворовывали, покуда не собрались вокруг Васьки Буслаева. Теперь-то, глядя на них, не скажешь, что они с нуждой знаются, разодеты все, будто бояричи!

И ведь всех до одного привел назад Василий, никто из его ватажников не сгинул на чужбине!

За столом Амелфа Тимофеевна сидела рядом с сыном и все насмотреться на него не могла! До чего же он стал пригож! Золотые кудри так и вьются, синие очи так и блестят, будто каменья дорогие. Широченным плечам его тесновато под шелковой рубахой, крутые мускулы так и перекатываются под рукавами.

Василий уже устал рассказывать о своих похождениях по Волге-реке, на Хвалынском море и у Кавказских гор. Ходила его ладья и по Каме, и по Тереку… Неспроста Василий и дружки его так загорели: южное-то солнце щедрее северного!

Допоздна засиделись гости на дворе у Амелфы Тимофеевны, лакомились щедрым угощением, пили вино греческое и хмельной мед, расспрашивали молодцев Василия о виденном и пережитом на чужбине, пели песни веселые и грустные. Снова принимались за еду, поднимали чаши и опять пели хором под рокот гусельных струн.

На гуслях играл Потаня Малец, единственный в буслаевской дружине не выделявшийся ни силой, ни ростом, да к тому же и хромой. Зато во многих ремеслах Потаня был смыслен, врачевать умел, языки многие знал. За советом дельным Василий шел не к кому-нибудь, а к Потане. И голос у Потани был красивый, чистый да звонкий. Запевала из него хоть куда!

Когда опустились сумерки и вызвездило далекие небеса, будто рассыпались светляки на Господних лугах, стали слипаться глаза у почтенной Амелфы Тимофеевны. Отправилась вдова спать, поцеловав еще раз сына и извинившись перед гостями. Уже лежа под одеялом в своей высокой горенке окнами в сад, она слышала, как высокий голос Потани выводит печальную песнь:

Источник:

romanbook.ru

Скачать Поротников Виктор - Легендарный Василий Буслаев

Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец

Новый роман от автора бестселлеров «Побоище князя Игоря» и «Последний подвиг Святослава»! Подлинная история прославленного витязя, ставшего первым русским крестоносцем! Новгородские ладьи принимают боевое крещение в водах Иордана и Мертвого моря!

1147 год. По призыву Святейшего престола рыцари со всей Европы собираются во Второй крестовый поход, чтобы защитить от сарацин Гроб Господень. По пути в Иерусалим к крестоносцам присоединяется дружина легендарного Василия Буслаева. Под его началом новгородские ушкуйники не раз ходили в речные набеги до самого Хвалынского (Каспийского) моря, наводя ужас на «поганых» и захватив богатую добычу, а сам Васька прославился на всю Русь не только отвагой, удалью и ратными подвигами, но и дикими загулами и пьяными выходками. И вот теперь он наконец взялся за ум, решив искупить былые прегрешения на Святой земле. Вместе с ним на защиту Царства Небесного отправляются и его друзья-побратимы, поклявшиеся спасти от неверных Гроб Господень. Немногим из русских крестоносцев суждено вернуться живыми из этого похода…

Источник:

mexalib.com

Виктор Поротников

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА ModernLib.Ru Виктор Поротников - Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец Популярные авторы Популярные книги Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец

  • Читать ознакомительный отрывок полностью (59 Кб)
  • Страницы:

Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец

Глава первая. Старые обиды

– Васька Буслаев возвернулся.

Слух этот прокатился от пристани по всей Торговой стороне, через Великий мост перекинулся и на Софийскую сторону. Кто-то поверил в это, кто-то нет. Были среди новгородцев и такие, кто побежал на берег Волхова увидеть своими глазами, правда ли?

Вон, стоит у причала червленый буслаевский корабль со спущенным парусом и оскаленным драконом на носу. По сходням спускается сам Василий, в красных сафьяновых сапогах, в цветастом кафтане, в лихо заломленной шапке с меховой опушкой. Следом вышагивают молодцы его бесшабашные, высокие да плечистые. Все в шелках и бархате. Два года не было о них ни слуху ни духу. И вот объявились!

– С товаром али как? – суетился перед Василием мытный староста.

– С товаром, Евсеич, с товаром! – щуря на солнце глаза, отвечал Василий.

Евсеича он знал с малолетства, еще босоногим сорванцом таскал тайком бублики с маком из его лабаза на торжище. К слову сказать, лавка Буслая, отца Василия, была почти напротив лавки Лавра Евсеича. И хотя друзьями Буслай и Лавр никогда не были, но при встрече всегда шапку друг перед другом снимали.

Крепко встать на ноги торгашу Лавру Евсеичу не давали его извечные долги да женка-транжириха. Сколько помнил его Василий, даже приодеться, бедолага, не мог как следует. А тут вдруг на нем подбитый мехом опашень, сапоги яловые, на голове шапка-мурмолка скарлатная. Вид как у старосты, но держится Евсеич, простая душа, как и прежде, будто только что с воза слез: ни надменности в нем нет, ни строгости во взгляде.

– Надолго ли в Новгород? – улыбаясь щербатым ртом, вопрошал Евсеич, глядя на Василия снизу вверх. – В каких землях-далях побывал, соколик?

Василий широко улыбнулся от переполняющей его радости и незамедлительно ответил:

– Насовсем вернулся, Евсеич. А где бывал. Да где только не бывал! Дня не хватит, чтобы обо всем поведать.

Евсеич изумленно качал головой, по старой привычке прищелкивая языком. Его жиденькая бороденка торчала козликом, рот открылся сам собой, округлившиеся от безмерного удивления и любопытства глаза так и шарили по золотой гривне и перстням, сверкавшим на пальцах Василия.

Василий не удержался и хлопнул мытника по плечу, тот еле устоял на ногах:

– Ну что, Евсеич, большую мыту с меня сдерешь?

Евсеич поправил на голове едва не слетевшую шапку и, опустив очи, ответил:

– Да что ты, Васенька! Как со всех, так и с тебя.

– Разве часто заходят в Новгород ладьи, груженные златом-серебром? – с хитрой усмешкой поинтересовался Василий. И словно в подтверждение своих слов высыпал из кошеля, привешенного к поясу, горсть серебряных монет и швырнул в обступившую его толпу. – Берите, люди добрые! Для своих земляков ничего не жалко! Пейте за мое здоровье!

Василий с размаху запустил в народ еще одной горстью серебра.

Толпа смешалась. Люди толкались, подбирая деньги с деревянной мостовой, вырывая их друг у друга. Где-то образовалась куча-мала, где-то вспыхнула драка.

Василий со смехом взирал на происходящее, уперев руки в бока.

Кто-то из его дружков тоже бросил народу монет горсть-другую. Вид дерущихся и ползающих на коленях мужиков забавлял буслаевских молодцев не меньше, чем их вожака.

– Ты же молвил, что с товаром прибыл, – зашипел на Василия мытник, которому не нравилось, чтобы деньгами швырялись просто так, ради забавы. – Слукавил, значит! Только на берег ступил, сразу за старое принялся!

– Чем тебе злато-серебро не нравится, старик? – Василий перестал смеяться, хотя давка на пристани продолжалась. – Этот товар – всем товарам товар! С ним не сравнится ни скора, ни мед, ни жемчуг! Странно, что ты – мытник, а сего не разумеешь!

– Учить меня будешь! – проворчал Евсеич. – Толковые люди злато-серебро в оборот пускают, меняют на товар какой ни есть, само по себе злато ценится лишь как украшение для глупых баб да дурней вроде тебя. Жаль, отец твой не дожил, – славный был купец! – он бы тебе растолковал, что к чему.

– Я и сам ныне купецкой премудрости обучен, – промолвил Василий и небрежным жестом протянул мытнику несколько золотых солидов.

Евсеич оскорбленно вскинул голову и отвернулся. Сказал сухо:

– Со злата мыту не берем, а токмо с товаров.

И зашагал прочь вдоль кромки причала мимо изогнутых корабельных форштевней, украшенных звериными головами, мимо беснующейся толпы, громко славившей щедрого Буслаева сына.

«Ну, теперь не жди покою, – сердито думал мытный староста, – разбогател в дальних землях Васька-оболтус, а ума так и не набрался! Опять достанется от него лиха новгородцам. Ох достанется!»

В дом вдовы купца Буслая весть о возвращении ее блудного сыночка принес конюх Матвей, покупавший подковы на торгу. Вбежав в теремные покои, Матвей грохнулся на колени и, еле переводя дух после быстрого бега, воскликнул:

– Матушка Амелфа Тимофеевна, сын твой в Новгороде! На пристани он народ деньгами покуда одаривает. Меня как увидел, так в объятиях чуть не задушил. Беги, говорит, к матушке, пусть столы накрывает.

От столь неожиданной вести ноги у вдовы подкосились, она бессильно опустилась на скамью, схватившись рукой за сердце. Ее большие глаза набухли слезами, бледность разлилась по щекам.

– Услыхал Господь мои молитвы, – прошептала вдова сухими губами и осенила себя крестным знамением.

Любимая служанка Амелфы Тимофеевны Анфиска по прозвищу Чернавка замерла на месте, забыв на какое-то время про пряжу, разложенную на широкой скамье. В девичьих глазах не было слез, лишь выражение нескрываемой дикой радости, отчего вмиг преобразилось круглое румяное лицо Анфиски с черными восточными бровями и пунцовыми губами, по которым сохла вся мужская челядь в доме купеческой вдовы.

Бесстыдство Анфиски было хорошо известно Матвею. В свое время она допустила к своему роскошному телу юного Буслаевича, едва тому минуло пятнадцать годков, поэтому конюх неодобрительно взирал на темноокую служанку из-под нависших бровей.

«Два года сохла по Ваське, да так и не высохла! – промелькнуло в голове у Матвея. – Обрадовалась, что вертаются сладкие ночки. Бесстыжая!»

– Матвей, вели холопам двор подмести, – придя в себя, промолвила Амелфа Тимофеевна. – Во дворе столы поставим. Чаю, гостей немало набежит, в доме-то тесно будет.

– Будет сполнено, матушка.

Уходя, Матвей не удержался и кольнул Анфиску неприязненным взглядом.

Служанка не осталась в долгу и показала конюху язык, видя, что ее госпожа в глубокой задумчивости отвернулась к слюдяному окну.

Вспомнилось Амелфе Тимофеевне, как два лета тому назад сын ее скликал за собой в далекие края молодцев, охочих до весла и топора, как шумел до поздних сумерек пир честной на том же дворе; Василий пил зелено-вино, братался со своими дружинниками молодыми. Тридцать молодцев уводил за собой Василий, многие ли назад воротились?

«Главное, сам вернулся живой-здоровый!» – подумала Амелфа Тимофеевна и вновь перекрестилась.

Знала она, что многие бояре и купцы новгородские недолюбливают ее сына за шалости его – поначалу безобидные, вроде разбитых носов и обливания прохожих холодной водой в зимнюю стужу, но с годами превратившиеся в буйство и откровенные непристойности. Соблазнение девиц и жен стало для повзрослевшего Василия обычным делом, как и драки и справление языческих игрищ летними ночами в лесу над Волховом.

Недовольны были Василием и священники новгородские, и судьи, на которых так и сыпались жалобы на него, и купечество с боярством, оберегавшее от буйного Василия своих сынов и дочерей.

Амелфа Тимофеевна видела, с какой радостью все эти люди провожали корабль Василия в дальний путь, помнила слова, какими втихомолку напутствовали именитые новгородцы ее единственного сына, – молили Бога, чтобы сгинул он навсегда. А Васенька ее назло всем взял да и назад воротился! Выходит, только ее материнским молитвам внимал Господь-Вседержитель, а все прочие молитвы мимо ушей пропускал.

На почестен пир собрались во дворе у Амелфы Тимофеевны кроме нее самой, сына ее долгожданного и сыновних дружинников вся ее родня, дальняя и близкая, соседи и родственники тех молодцев буслаевских, кои были родом из Новгорода. А таких было без малого половина. Остальные – все ребятушки пришлые, иные почти задарма горбатились грузчиками или в смолокурнях, иные приворовывали, покуда не собрались вокруг Васьки Буслаева. Теперь-то, глядя на них, не скажешь, что они с нуждой знаются, разодеты все, будто бояричи!

И ведь всех до одного привел назад Василий, никто из его ватажников не сгинул на чужбине!

За столом Амелфа Тимофеевна сидела рядом с сыном и все насмотреться на него не могла! До чего же он стал пригож! Золотые кудри так и вьются, синие очи так и блестят, будто каменья дорогие. Широченным плечам его тесновато под шелковой рубахой, крутые мускулы так и перекатываются под рукавами.

Василий уже устал рассказывать о своих похождениях по Волге-реке, на Хвалынском море и у Кавказских гор. Ходила его ладья и по Каме, и по Тереку… Неспроста Василий и дружки его так загорели: южное-то солнце щедрее северного!

Допоздна засиделись гости на дворе у Амелфы Тимофеевны, лакомились щедрым угощением, пили вино греческое и хмельной мед, расспрашивали молодцев Василия о виденном и пережитом на чужбине, пели песни веселые и грустные. Снова принимались за еду, поднимали чаши и опять пели хором под рокот гусельных струн.

На гуслях играл Потаня Малец, единственный в буслаевской дружине не выделявшийся ни силой, ни ростом, да к тому же и хромой. Зато во многих ремеслах Потаня был смыслен, врачевать умел, языки многие знал. За советом дельным Василий шел не к кому-нибудь, а к Потане. И голос у Потани был красивый, чистый да звонкий. Запевала из него хоть куда!

Когда опустились сумерки и вызвездило далекие небеса, будто рассыпались светляки на Господних лугах, стали слипаться глаза у почтенной Амелфы Тимофеевны. Отправилась вдова спать, поцеловав еще раз сына и извинившись перед гостями. Уже лежа под одеялом в своей высокой горенке окнами в сад, она слышала, как высокий голос Потани выводит печальную песнь:

Это было в те времена да в стародавние;

Собирались в поход тридцать ушкуйников

В земли дальние, ко Руяну-острову.

Да уходили они по весне из Новагорода…

Это была любимая песня Василия.

Под эту грустную мелодию и заснула Амелфа Тимофеевна, довольная и счастливая.

Анфиска же, наоборот, не сомкнула глаз, покуда гости не разошлись, все ждала подходящего момента, чтобы ущипнуть Василия за руку. Это был один из тех тайных знаков, которыми служанка и купеческий сын обменивались с той поры, как однажды слились воедино их тела на темном сеновале.

Василий за прошедшие два года разлуки еще больше возмужал, шутка ли – двадцать два года стукнуло молодцу, волосы отрастил почти до плеч, усы отпустил. Анфиска тоже похорошела, будто соком налилась, хоть и была старше Василия на три года.

Наконец момент представился. Но Анфиску вдруг охватило смущение, когда Василий, приподняв голову за подбородок, заглянул ей в очи. Движения и взгляд стали у Василия какими-то другими, более мужскими, что ли. Василий понял немой призыв служанки.

– Не забыла, где светелка моя? Приходи, помилуемся!

Промолвил и тут же ушел в терем, скрылся во мраке переходов.

На дворе стояли столы с объедками, тускло светились в лунном свете серебряные кубки и ендовы; храпели не в меру упившиеся гуляки, сыновья боярина Крутислава и купчишка Амос. Холопы Амелфы Тимофеевны заботливо уложили их на телегу, стоявшую под дощатым навесом.

Анфиска стояла на крыльце, прислонившись к перилам. В душе ее разрасталось непонятное чувство не то разочарования, не то обиды. Она ожидала от Василия поцелуя и совсем иных слов, хотя бы иной интонации. Будто не были они столько зим и весен в разлуке!

«Да полно! Кто я ему, в конце концов? – успокаивала себя служанка. – Он – господин, а я – прислуга. И в постели – прислуга!»

Успокоение не пришло, наоборот, к горлу Анфиски подступил горький ком.

А может, не ходить? Порой и холопы господ учат! Анфиска стиснула зубы, собирая в кулак свою волю. Да, она не пойдет! Не пойдет. Пусть-ка Васенька прождет ее впустую!

Вся челядь уже спать улеглась. Вот и она сейчас отправится в свою уютную светлицу и…

«Даже не поцеловал, негодный! – мысленно негодовала Анфиска. – Ведь никто бы не увидел. Небось на чужбине-то частенько девиц лапал, вот и возгордился Васенька. А отроком только за моей юбкой и гонялся!»

Поднимаясь по ступенькам в женские покои, Анфиска изо всех сил разжигала в себе злость против Василия, но та никак не разгоралась. Зато ярким пламенем полыхала обида в сердце чувствительной Чернавки. Так и не дойдя до своей опочивальни, она повернула назад, без свечи находя дорогу в темных хоромах к той заветной светелке, которая манила ее и в отсутствие Василия.

«Прошло то время, когда Васенька у меня ласки выпрашивал, ныне мой черед», – то ли оправдывая себя, то ли негодуя, думала Анфиска.

Наутро Амелфа Тимофеевна в свою очередь поведала сыну за завтраком о своем житье-бытье в его отсутствие.

– Из пяти ладей на плаву остались лишь две, – рассказывала вдова. – Одна ладья каждое лето ходит до Онежского озера, там у вожан меняем меха на железо. Другая ходит до Киева Великим днепровским путем. Закупаем в Киеве хлеб, ткани царьградские, вино греческое. Немецкое вино мне не по вкусу. Купцы из Любека много своего вина в Новгород привозят. Девать некуда!

– Почто в такую даль за хлебом ездите? – спросил у матери Василий. – Отчего ближе не покупаете, у тех же суздальцев?

– Да кабы наше вече жило мирно с суздальцами, – недовольно проговорила Амелфа Тимофеевна, женщина твердого нрава и прямых речей. – Ведь из года в год какая-нибудь распря случается: то суздальцы оружием загремят, то наши олухи царя небесного! А торговля стоит.

– Стало быть, матушка, за два года трех кораблей ты лишилась. От разбою пострадала иль от козней водяного?

Амелфа Тимофеевна подлила сыну яблочной сыты и стала перечислять:

– Ну, на одной ладье ты уплыл, на самой лучшей. Другая на камни налетела в верховьях Ловати еще в позапрошлое лето, большой убыток тогда я понесла. Третья потонула в бурю на Ладожском озере, возвращаясь с Онежского. Случилось это прошлой осенью, в канун Семенова дня. Тогда же у Дорофея Пьянковича ладью волнами перевернуло и Влас Фомич также корабля лишился. И корабль-то у него был новехонький!

– А чего это Влас Фомич на пир к нам не пришел? – поинтересовался Василий. – Я посылал холопа к нему в дом, так он его на порог не пустил.

– Эх, Васюта, – вздохнула Амелфа Тимофеевна, – зол на тебя Влас Фомич. Сын-то его старший, которого ты в драке покалечил, так и не оклемался, помер, сердешный. Ты отплыл из Новгорода в мае, а он уже в июле Богу душу отдал. – Вдова перекрестилась.

Василий понимающе покивал головой, сдвинув густые светлые брови. Не думал он, что шалости его молодецкие так аукнутся ему спустя годы.

– Ну а младший сын Власа Фомича что поделывает? Небось тоже купец?

– Обалдуй он, а не купец, – возразила Амелфа Тимофеевна. – Ему бы только в кости играть. И в кого такой уродился?

– Боярин Твердило до сих пор зло на меня держит?

– Да уж не забыл он выходки твои, сынок, – с укоризной в голосе промолвила Амелфа Тимофеевна. – Брат его, которого дружки твои оглоблей по голове приложили, с ума-то спрыгнул. Как опосля ни лечили его, так дурнем и остался. Увез его Твердило в свой дом загородный, там и держит до сих пор. Меня как увидит боярин Твердило, так и ощерится, будто пес бешеный. Либо же плюнет и на другую сторону улицы перейдет.

– Я живо отучу его плеваться-то! – с угрозой произнес Василий, отодвигая от себя тарелку с рыбными расстегаями.

– Не задирай ты его, Вася, – встрепенулась Амелфа Тимофеевна, – горе ты причинил Твердиле. Это понимать надо и не судить строго человека.

– Этот человек, матушка, своему холопу глаз выбил, а когда я вступился, так брат Твердилы обухом топора мне чуть голову не проломил, хорошо, шапка на мне была, – сказал Василий, сверкнув глазами. – Костя Новоторженин правильно сделал, что приласкал выродка оглоблей, а не приласкал бы, так, может, не быть бы мне живу. Выродки они оба – Твердило и брат его! Бояре, а с топорами не расставались, словно тати придорожные.

Испортилось настроение у Василия после разговора с матерью.

Ему не было дела до злобствующего Твердилы и брата его полоумного, а вот сына Власа Фомича было жаль. Не держал на него злобы Василий, ну подрались они с ним, так с кем он только по молодости не дрался!

Прогулка по новгородским улицам, по торжищу и пристаням ненадолго развеяла неприятные мысли в голове у Василия. Он будто заново открывал для себя красоты родного города, любовался белокаменными стенами и башнями детинца, величественными главами Святой Софии, видимыми отовсюду, высокими теремами бояр и купцов. Вдыхал полной грудью, стоя на мосту через Волхов, воздушные струи, наполненные речным запахом.

Могучая река все так же широко и вольготно катила свои темные воды меж низких берегов, бурля небольшими бурунами у бревенчатых опор моста.

Вместе с Василием гуляли его дружки-побратимы Потаня, Костя Новоторженин, Фома Белозерянин и Домаш Осинович. Вся четверка жила на подворье у Амелфы Тимофеевны, поскольку никто из них не имел в Новгороде ни семьи, ни угла. По уговору, дружинники Василия по возвращении в Новгород должны были разойтись кто куда, поделив злато-серебро. Дележ уже состоялся, но расходиться ватажники не торопились. Может, у Василия Буслаевича еще какой-нибудь замысел появится?

Василия и его дружков узнавали всюду. Где холодным квасом угостят, где добрым словом попотчуют. За бедных людей Василий заступался в любую пору своей жизни. Вот почему простой люд был рад его возвращению. Знать же косилась на Василия недовольно и с опаской: «Ишь, шапку заломил! Как в былые времена. Принесла вас нелегкая!»

На Прусской улице столкнулся Василий с молодой женщиной в расшитом узорами белом платье до пят, в голубом убрусе под цвет глаз, больших и красивых.

Вдруг шевельнулось что-то в душе у Василия, пробудились в голове воспоминания, хотя красотка и не взглянула на него.

– Любава! – окликнул Василий.

Молодица остановилась, смерила Василия взглядом.

– Не признаешь разве? – Василий подошел к ней. – А помнишь, два лета тому назад…

– Не помню, – с ходу перебила красавица. – И тебя я не признаю. Дай пройти!

Но Василий, наоборот, загородил дорогу.

– Ты разве не Любава, Улебова дочь?

– Она самая, – поджав губы, ответила молодица. – Что с того?

– А я – Василий, сын Буслая. – Василий широко улыбнулся. – Вспомнила? Гуляли мы с тобой как-то ночи напролет, целовались в кустах смородины в огороде у отца твоего.

Красавица криво усмехнулась, слегка сощурив свои большие очи.

– Отнял ты в одну из ночей честь девическую и исчез неведомо куда, – сказала она гневно. – Надо же, вспомнил! Спустя два года. Небось не столкнулись бы, так и не вспомнил бы! А я… сколь слез пролила, глупая. Чего глядишь? Думаешь, на шею к тебе кинусь? Была нужда!

Обойдя Василия, синеглазая Улебова дочь горделивой походкой направилась дальше по залитой солнцем улице.

Василий посмотрел на друзей, те смущенно топтались на месте. Василий снова глянул вслед удаляющейся красавице. Подумал невольно: «Вот ты какая стала, Любавушка!»

Василию захотелось догнать ее, подхватить на руки, вымолить у нее прощение. Пред такой красотой писаной и на колени стать не зазорно. Но что друзья о нем подумают? Скажут, мол, ослаб душою их вожак!

И Василий не решился на этот шаг, хотя сердце его заныло, когда Любава скрылась в переулке. Даже не оглянулась!

Домой Василий вернулся полный хмурой задумчивости. Сел трапезничать с матушкой и друзьями. С Амелфой Тимофеевной вели разговор лишь четверо ее постояльцев. Василий больше помалкивал, постукивая деревянной ложкой о край глиняной тарелки с гороховым супом.

Все подмечала вдова, но вида не показывала. Не всегда же человеку веселому быть, иной раз и взгрустнуть полезно; через грусть-печаль, говорят, сердце очищается.

Ночью к Василию опять пришла Анфиска.

После ледяной встречи с Любавой Василий более страстно обнимал и ласкал любвеобильную служанку, чем доставил ей необычайное наслаждение.

Когда прошел порыв страсти, мысли Василия сами собой настроились на прежний лад. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и наблюдал, как Анфиска водит пальцем по его груди.

Пряди ее темных распущенных волос слегка щекотали живот и бедро Василия. Анфиска никогда не стеснялась показывать свою наготу. Видимо, это осталось у нее от той жизни, когда она была танцовщицей у булгарского вельможи. Вельможа этот обожал танцы обнаженных рабынь. Вертеть бедрами, как это нравилось вельможе, Анфиска так и не научилась и была продана проезжим арабским купцам, а те, в свою очередь, продали неумелую танцовщицу Амелфе Тимофеевне на новгородском торгу.

– Скажи, Анфиса, ты рада моему возвращению? – неожиданно для самого себя спросил у служанки Василий.

– Разве это не заметно? – ответила служанка и положила голову Василию на грудь.

Василий погладил рукой мягкие Чернавкины кудри, а перед глазами у него была Любава, русоволосая и синеглазая. С какой неприязнью она тогда на него посмотрела!

Василий рассказал Анфиске о своей нынешней встрече с Любавой.

Служанка внимательно выслушала его, сидя рядом на постели и обняв свои округлые колени.

– Не пойму, чего она на меня так взъелась? – посетовал Василий. – Когда-то Любава души во мне не чаяла и вдруг…

– Да не вдруг, Васенька, – задумчиво произнесла Анфиска, – не вдруг. Забеременела от тебя Любава и отцу с матерью в том призналась, а ты с другой загулял, с Бориславой. Помнишь? Потом ты Нифонтову женку соблазнил, которая чуть мужа своего не бросила ради тебя. А ты снарядил кораблик крутобокий, собрал ватажку сорвиголов и сгинул надолго. Любава же дочку родила в позапрошлую зиму и назвала ее Василисой.

– Так вот в чем дело! – обрадованно воскликнул Василий. – Что же Любава сама мне об этом не сказала? Стало быть, дочь у меня есть!

– Гордая она, – тихо сказала Анфиска. – Не в пример многим.

По ее интонации было понятно, что она в душе восхищается Любавой.

– За это и люба она мне, – вырвалось у Василия.

– Пойду я, Вася, – еле слышно промолвила Анфиска, – а то скоро светать начнет.

– Обиделась, что ли? – Василий взял служанку за руку.

Анфиска сердито отняла руку.

– Не за себя, – сердито обронила она, – а за тех девиц и молодиц, коими ты побаловался и бросил, словно игрушку ненужную. Ах, как это жестоко, Вася!

– Ты о ком это? – насторожился Василий. – О Бориславе, что ли?

– И о ней тоже. – Анфиска стояла на полу и натягивала на себя поневу, узкую юбку. Вдруг она замерла и сказала с горечью: – Утопилась она, Вася. Как ты в поход ушел, в том же месяце и она в омут головой. Непраздная, говорят, тоже была.

Словно пожалев о сказанном, Чернавка торопливо оделась и выскользнула из спальни, неслышно притворив за собой дверь.

Василий несколько минут сидел на кровати, свесив ноги на пол, оглушенный столь страшной вестью. Борислава! Как же она решилась на такое?! Куда родичи ее глядели?

«От бесчестья спасалась девица, – мелькнула в голове у Василия осуждающая мысль. – При чем тут родичи, дурень!»

Василий сжал голову ладонями, безмолвно покачиваясь из стороны в сторону. На нем смерть Бориславы, только на нем!

Скольких басурман сразил Василий из лука, скольких лишил жизни топором и копьем, грабя торговые суда на просторах Хвалынского моря, но смерть всех этих людей, вместе взятых, не тревожила его совесть, и сожалений о них не было в нем. Тысячи иноверцев, умершие в одночасье, не поразили бы воображение Василия сильнее, чем добровольная смерть девушки, обезумевшей от горя и отчаяния.

Богат и славен Господин Великий Новгород! Вольно раскинулся он по обоим берегам Волхова. На левом, высоком берегу возвышается крепость-детинец с прекрасным Софийским собором. Потому и зовется вся левобережная сторона Софийской. Из детинца во все стороны ведут ворота. На юг – к Гончарному концу. На север – к Неревскому. На запад – к Загородскому.

Концы – это городские кварталы. Гончарный и Неревский – концы старые. Заселили их еще прапрадеды нынешних новгородцев. В стародавние времена по берегам Волхова обитали разные племена. На том берегу, на Словенском холме, жили славяне ильменские. А там, где Неревский конец, были поселения финских племен – мери и веси. Рядом с ними соседствовали славяне кривичи и литовское племя пруссов.

Каждое племя жило отдельно до поры до времени. Но пришлось однажды племенам вступить в союз, чтобы общими силами обороняться от врагов, строить укрепления. И постепенно смешались, породнились эти разные племена. Селения их слились воедино, огородились общей крепостной стеной. Возник на этом месте большой укрепленный город с причалами для кораблей и святилищами богов. Все жители называли себя славянами, а город свой именовали по новой крепости над Волховом – Новгородом.

Память о былом хранят городские названия: Неревский конец – по старому Меревский – от племени мери; Прусская улица – в память о пруссах; Словенский конец – в память места, где некогда обитали ильменские славяне.

На низком правом берегу Волхова раскинулась Торговая сторона, названная так по большому новгородскому торгу. На правобережье было два квартала – Словенский и Плотницкий.

Собрались ныне на снем в церкви Святого Николы Никольская братчина, объединение новгородских корабельщиков, строителей морских и речных судов, названная так по месту своих сборов. В Плотницком конце из всех торговых братчин Никольская была самая многочисленная и богатая. Еще бы! На возах далеко ли товар увезешь, а на ладьях вези хоть в Киев, хоть к варягам, хоть в Царьград!

Ни один купец новгородский без корабля не обойдется. Иные купцы имеют по десять-пятнадцать судов, на которых вывозят в дальние страны свои товары, а привозят заморские. Покуда жива торговля в Новгороде, будут процветать и корабельщики в Плотницком конце.

О снеме у Святого Николы Василий узнал от матери, которая в свою очередь проведала об этом от соседа Нифонта, состоящего в братчине корабельщиков уже не первый год. Спесив и жаден был купец Нифонт и соседство свое с Амелфой Тимофеевной проклинал с той поры, как ославила его бестолковая супруга, бегавшая за юным Василием.

Однажды застал их Нифонт у себя на сенях, и памятью о том случае служит ему выбитый передний зуб – крепко приложил ему тогда сынок Амелфы Тимофеевны.

Ждал Василий, что и его пригласят корабельщики на свой снем, ведь отец Василия до самой смерти состоял в Никольской братчине, не последний он там был человек. Но напрасны оказались его ожидания.

– А ты сам заявись к ним, – посоветовал Василию Потаня Малец. – На взошедшее солнце глаза закрывать бесполезно.

– Не пойму, какой прок от этого Василию? – пожал могучими плечами Костя Новоторженин.

– Прок в том, что должен Василий занять отцовское место в Никольской братчине, – со значением проговорил Потаня. – Пора удальства миновала. Средь умных надо быть умным, средь купцов – купцом.

– Молодецкое ли это дело – товар на гривны менять? Когда гривны эти и так взять можно, была бы рука сильна и ретиво сердце, – молвил Фома Белозерянин. – Прав ли я, Вася?

– Конечно, прав, брат Фома, – ответил Василий, – но правота Потани ныне более к месту, нежели твоя.

– Тогда чего же мы сидим?! Пошли к Святому Николе, пока там все меды не выпили! – как ни в чем не бывало промолвил Фома.

Ему было все равно, что на снем идти, что на медведя, лишь бы не сидеть на месте.

– А ты что скажешь, Домаш? – повернулся к побратиму Василий.

– Я согласен с Потаней, – коротко ответил молчаливый Домаш.

– Тогда идем на снем, други, – решительно произнес Василий и первым поднялся со стула.

Имовитые торговцы кораблями и корабельными снастями были не столько удивлены, сколько поражены, увидев в закругленном дверном проеме Василия в белой рубахе с пурпурным оплечьем, в заломленной собольей шапке с парчовым верхом, и четверых его дружков-побратимов, из которых лишь Потаня был одет довольно скромно. Остальные красовались в багряных портах, в разноцветных рубахах из бебряни – заморской тонкой ткани – и сафьяновых сапогах.

Расталкивая слуг, Василий и его свита приблизились к длинному столу, за которым восседали три десятка бородатых и безбородых мужей-новгородцев – вся Никольская братчина.

Притвор церкви Святого Николы издавна служил купцам местом для их сборищ. Здесь они решали свои насущные вопросы, но перед тем сначала всегда было пиршество: на сытый желудок и голова мыслит лучше. Так было и в этот день.

Василий с легкой усмешкой окинул взором белую скатерть стола, уставленную снедью. На серебряных блюдах громоздились бараньи бока, нежно розовели молочные поросята, отливали золотом острые спины осетров и стерляди. Дышали теплом пироги с мясом и рыбой, с грибами, яблоками, морковью… Сладко пахли варенные в меду овощи. Тут и там возвышались маленькие бочонки с черной икрой, узкогорлые сосуды с вином, крутобокие бражницы и медовухи.

– Поклон именитому собранию! – Василий слегка поклонился, сняв шапку и приложив руку к груди. – Кажись, мы пришли вовремя. Однако по вашим лицам, братья-купцы, я вижу – не рады вы мне. – Василий сделал удивленное лицо.

– Не брат ты нам, – отозвался со своего места старейшина братчины купец Яков Селиваныч, седой как лунь старик. – Проваливай отсель! Не звали мы тебя!

– Отец мой покойный сорок лет в братчине вашей состоял, – сдвинув брови, промолвил Василий. – Коль забыли вы, отцы, так я вам о том напомню. По уставу вашему я, как наследник отца своего, его место средь вас занимать должен.

– Давно помер родитель твой, Васенька, – мягким голоском заговорил помошник старейшины корабельщик Гремислав. – С той поры устав наш поменялся. Теперь не родство важно, а мнение большинства. Большинство же из нас не хотят тебя видеть в нашей братчине. Сам ты виноват, братец. Обильно ты посеял в свое время семена неприязни к себе, и вот взошли те семена!

– Я готов заплатить серебром всем и каждому! – вызывающе воскликнул Василий.

Среди купцов прокатился смех.

– Иль бедны мы, по-твоему? – прозвучал чей-то насмешливый голос.

– Лучше купи ума на свое серебро! – пробасил кто-то с дальнего конца стола.

– Да и что ты можешь, кроме как чужих жен соблазнять? – язвительно выкрикнул купец Нифонт.

У Василия сжались кулаки.

– А ты выдь-ка сюда, крикун, и убедишься, на что я еще гожусь, – угрожающе произнес он, впившись глазами в Нифонта, который сразу примолк.

Потаня тихонько ткнул Василия в бок и прошептал:

– Огонь маслом не гасят! Не дерзостью бери, а смирением.

Не привык Василий смиряться и унижаться не любил, а потому он повернулся и зашагал прочь. Друзья последовали за ним.

Оказавшись на людной улице, Василий преобразился, будто вышел из темноты на свет. Что он забыл среди этих скупцов и тугодумов? Разве не дорожил он всегда своей волей, чтобы по собственному почину отрекаться от нее ради какого-то устава безмозглых старых пней!

– Эх, не по коню эти сани! – Василий махнул рукой на церковь Николы. И вдруг его лицо озарилось хитрой улыбкой. – Проучу я этих злыдней!

– Что удумал-то? – хмуро спросил Потаня.

– А вот что… – Собрав дружков в кружок, Василий тихим голосом поведал им свою задумку.

Костя Новоторженин засмеялся, выслушав Василия.

– Это по мне, – ухмыльнулся Фома.

Потаня хоть и не одобрил своего вожака, но спорить с ним не стал. Промолчал и Домаш.

Раздобыли молодцы крепкий дубовый кол, пришли к дверям притвора церкви Святого Николы и подперли их снаружи, а чтобы не скоро пришла подмога, сновавших по двору слуг они заперли в поварне.

– Пусть теперь совещаются хоть до поздней ночи, лбы дубовые, – мстительно усмехнулся Василий и подмигнул друзьям.

Слух об озорной выходке Василия на другой же день облетел весь Новгород. Простые люди смеялись, купцы и бояре недовольно ворчали, мол, опять возвращаются «буйные Васькины деньки». Старейшина Никольской братчины пожаловался посаднику, но у того и так дел было по горло, чтоб еще шалостями буслаевскими заниматься. Ответил посадник Якову Селивановичу так: «Убытку не понесли, и ладно».

Спустя несколько дней Василий, по совету Потани, пришел в братчину вощанников, что собирались в притворе Иваньковской церкви. Не приняли торговцы воском от Василия вступительный взнос, попытались даже силой вышвырнуть его из своего собрания. Молодцы-побратимы вступились за своего вожака, произошла свалка. Сильно намяли бока вощанники Василию и его дружкам, но и те в долгу не остались: кому челюсть свернули, кому глаз подбили, кому руку сломали.

И опять поползли пересуды по Новгороду из конца в конец – одни ругали Василия, другие оправдывали.

В третий раз попытал счастья Василий, теперь уже по совету матери, – в братчине меховщиков. После корабельщиков и торговцев скотом это была самая большая и богатая купеческая гильдия Новгорода. Собирались меховщики в церкви Параскевы Пятницы, что в Словенском конце. Но и там не получился разговор у Василия с надменными купцами, которые не пожелали принимать в свою братчину бывшего разбойного ушкуйника. Были и такие, кто попрекал Василия старыми обидами.

Ушел Василий из церкви Параскевы Пятницы раздосадованный. Изумлялся он тому, как много людей пострадало в прошлом от его шалостей дерзких и как долго люди помнят обиду.

Друзья утешали своего вожака-побратима:

– По пути ли нам с этими крохоборами? Они жизнь свою измеряют кунами да гривнами, выторгованными тут и там, а мы удалью молодецкой! Погуляли два года в чужих землях и вернулись с казной золотой. Охота тебе, Вася, глядеть на эти рожи спесивые!

Только Потаня возражал:

– Грабежом богатство добыть можно, но почести никогда.

Признался однажды Василий Потане, что хочется ему славы громкой, какой обладали Александр Македонский и римские кесари. Читал о них Василий, еще когда учился в школе при Софийском соборе. С тех пор запали ему в душу дела их славные и подвиги ратные. И никто не знал, что отроком, выходя один на стенку, старался Василий хоть в чем-то подражать непобедимому воителю Александру. Да и удалые дела Василия на Волге и Хвалынском море были скорее погоней за славой, нежели за богатством. Но, оказывается, слава славе – рознь. И не всегда удаль молодецкая служит славному имени.

– Сделав худо, не жди добра, – поучала сына Амелфа Тимофеевна. – Ты постарайся мнение о себе переменить. Увидят купцы, что ты остепенился, по-другому с тобой заговорят.

Глава вторая. Оборотень

Легко сказать – «перемени мнение о себе», но непросто сделать. И главное, времени на это уйдет много. Александр Великий уже в двадцать лет знаменит был, а Василию ныне двадцать третий год пошел.

– Начни с женитьбы, – посоветовал Потаня. – К женатому человеку и отношение иное, чем к холостяку.

– И то верно! – обрадовался Василий. – Возьму Любаву за себя.

– Пойдет ли за тебя Любава после всего, что было? – засомневался рассудительный Домаш.

– Пойдет, никуда не денется, – самоуверенно заявил Василий. – Завтра же сватов зашлю. Сватами пойдут Фома и Костя!

Амелфа Тимофеевна одобрила выбор сына, но при этом удрученно завздыхала:

– Слыхала я, что кто-то уже посватался к Любаве в позапрошлом месяце и будто бы помолвка состоялась.

– Помолвку и расторгнуть можно, не велика препона, – сказал Василий тоном человека, которому море по колено. – Чай, не кто-нибудь, а я у Любавы руки просить буду. Отец ее, как только подарки мои увидит, враз отдаст мне Любаву.

Однако оружейник Улеб не принял подарков от Василия и сватов его на порог не пустил. Вернулись ни с чем Фома и Костя. Они же сообщили Василию, что Любава в самое ближайшее время замуж выходит. Василия расстроило не то, что красавица Любава выходит замуж, но то, за кого она выходит замуж – за Гришку-кузнеца, первого недотепу во всем тамошнем околотке!

– Значит, ни во что меня не ставит Улеб Иванович, коль променял на такого женишка! – сквозь зубы проговорил Василий. – Ну, не я буду, коль не отплачу ему за это!

– Как мстить-то будешь? – с усмешкой спросил Потаня.

– Ворота дегтем вымажу, – ответил Василий. – Пусть весь город узнает, что Улебова дочка потеряла невинность свою еще до свадьбы!

– Про ребенка Любавиного и от кого он, я думаю, и так все знают, – сказал Потаня. – Люди скорее одобрят отца Любавы, чем твою выходку с воротами. Этот квас не про нас, друг Василий. Проглоти обиду и забудь. А не можешь забыть – терпи молча, но вида не подавай. Эдак и взрастет в тебе величие духа.

Ничего не ответил Василий Потане, но в душе согласился с ним. Нелегко перекраивать себя на новый лад, а придется.

Вечером того же дня пришел Василий к Гришкиной кузне. Стояла она за городским валом рядом с прочими кузнями, покосившаяся и закопченная, вся заросшая лопухами. Из оконца, затянутого бычьим пузырем, пробивался свет, но стука молота по наковальне слышно не было.

Василий без стука дернул дверь на себя, вошел в духоту и тесноту Гришкиной кузни.

Хозяин явно не ждал гостей. Он стругал большим ножом толстую деревяшку, по всей видимости, рукоятку для молота. Увидев Василия, кузнец выронил нож и медленно поднялся с низкой скамеечки. В глазах у него была растерянность. Был Григорий старше Василия лет на пять, а по внешнему виду и на все десять. Длинные, давно не чесанные космы рыжевато-русых волос придавали этому низкорослому, коренастому человеку довольно дикий вид. Волосы свешивались ему на глаза, темные, как омуты, и будто нацеленные на кончик собственного носа.

– Здрав будь, Григорий, – дружелюбно произнес Василий и протянул ему руку.

Кузнец облегченно осклабился, сверкнув белыми зубами, и крепко пожал протянутую руку. Чувствовалось, что сила в нем немалая.

В Василии шевельнулось нечто похожее на невольное уважение: сильные всегда уважают сильных.

– Доброго здоровья, Вася, – сказал кузнец. – Зачем пожаловал?

Любопытство так и перло из простодушного Григория.

– Да вот, услышал, что ты жениться надумал на Любаве Улебовне. Хочу посодействовать тебе в этом.

– Как это «посодействовать»? – не понял кузнец. – Любава и так согласна выйти за меня.

– Я про то, что уж больно красивую невесту ты себе выбрал, друже, – пояснил Василий и подбросил на ладони мешочек с деньгами. – А красивый камень дорогой оправы требует. Уразумел?

– Да уж… – смущенно пробормотал кузнец. – Живу я небогато. Домишко у меня старый и кузня совсем развалилась.

– Бери! – Василий протянул туго набитый мешочек Григорию. Видя, что тот не решается взять такое богатство, Василий сам вложил деньги в его загрубевшие ладони. – Тут тебе и на новый дом, и на кузню хватит, еще и останется. Это не в долг, а в дар. Все равно я прогуляю, ты же это серебро в дело пустишь. Любаве только об этом не говори. Виноват я перед ней, и прощения от нее мне уже не видать. Будь счастлив, Григорий! И… – Василий собрался уходить, но задержался на пороге, – будь с Любавой поласковее, она ведь такая нежная!

Что-то промелькнуло в темном лице Григория, словно на миг оно превратилось в зеркало, в котором вдруг отразилась сердечная печаль Василия. Влажно заблестели глаза кузнеца.

Григорий хрипло поблагодарил Василия и столь же хрипло пробормотал, что будет любить Любаву всем сердцем.

«Проговорил, как заклинание, – усмехался про себя Василий, шагая по темной дороге к городским воротам. – Да и что он смыслит в любви! Эх ты, Гришка – пьяная отрыжка!»

Потаня похвалил Василия за такую щедрость, но сам Василий не испытывал никакого удовлетворения от своего благородного поступка. Вместо радости на сердце у него лежал камень.

– Как подумаю, что эдакий дурень станет обнимать такую паву, просто зло берет! – признался Василий Потане.

Спустя день-другой всполошила, встревожила Новгород весть о чудище лесном – оборотне, – вновь объявившемся в приильменских лесах. Из пересудов Василий узнал, что с прошлого лета ничего о нем не было слышно.

– В то лето загрыз оборотень мальчонку и двух девиц, что в лес за ягодами ходили, – поведала Анфиска Василию. – Мальчонку после сыскали бездыханного, с откушенной головой, а девичьих тел так и не нашли. Зато видели самого оборотня. Был он как человек, но с волчьей головой!

– Что же не убили его, коль видели? – спросил Василий.

– Что ты, Вася! – замахала руками Анфиска. – У какого мужа смелости достанет с такой нечистью схватиться?

– У меня бы достало, – невозмутимо сказал Василий.

Задумал Василий поймать оборотня и непременно живым его в Новгород привезти народу на обозрение. «Вот и прославлюсь!»

Друзья-побратимы обрадовались лишний раз удалью своей похвастаться. Осторожный Потаня и тот загорелся желанием поймать живого оборотня.

– Сколь живу на свете, а дива такого не видывал, чтоб человек мог в зверя превращаться, – сказал он.

Сборы в поход у Василия всегда были короткие, а когда что-то невтерпеж – и подавно.

Вечером Василий сообщил матери о своем намерении и на другое утро уже выступил в путь. Поохала Амелфа Тимофеевна, но удерживать сына не стала, зная нрав его, дала лишь камешек-оберег.

Выехали молодцы верхом на конях, вооружившись копьями, ножами и луками со стрелами.

Осень только началась, еще не опала листва с деревьев. По обочинам дороги зеленела трава. По небу тянулись на юг клинья журавлей и гусиные стаи.

Проскакав несколько верст, лихие наездники свернули в деревеньку, притулившуюся возле кромки дремучего леса. Стали спрашивать у жителей, не шастает ли в здешних местах получеловек-полуволк.

– Пока Бог миловал! – отвечали на расспросы крестьяне. – Вы дальше езжайте, молодцы. До Гуселькова доедете, там скажут, где видали оборотня. А лучше бы назад вам вернуться, ибо нечистую силу ни копьем, ни ножом не одолеть, но токмо молитвой или заговором.

Посмеялись молодцы и поскакали дальше.

Село Гусельково лежало между землями боярина Твердилы и монастырскими владениями. Смерды из окрестных вотчинных деревень поговаривали, будто среди гусельчан имеются волхвы и колдуны, которые и натравливают на своих соседей разную лесную нечисть. В позапрошлом году и в нынешнем оборотень не тронул никого из жителей Гуселькова, хотя они ходят в лес не меньше вотчинных смердов.

– Вон оно – Гусельково! – показал рукой старик пастух.

Василий и его дружки спешились и посмотрели вниз с косогора на большое село, избы которого стояли плотно одна к другой в излучине неширокой речки. Оттуда доносилось мычание коров и тявканье собак.

– Не ходите в это село, – предостерег пастух, видя, что молодцы глазами обшаривают речку, отыскивая переправу. – Переветники живут в Гуселькове, околдуют вас – беды не оберетесь.

– Что значит «переветники», дедушка? – поинтересовался Потаня.

– С нечистой силой они переведываются: с лешими, с русалками да оборотнями, – ворчливо ответил старик. – И село-то свое поставили так, что с трех сторон вода. Понятное дело, у воды и колдовать легче, вода и следы любые скрывает. По весне, бывало, разольется река, – где огороды затопит, где мост снесет, – а селу переветников хоть бы что, стоит себе, как на острове!

– Как же нам на ту сторону перебраться, дедуня? – спросил Василий. – Моста я нигде не вижу.

– Не ходим мы на ту сторону, – отрезал старичок, – и переветники к нам ни ногой. Зачем нам мост?

– А брод здесь есть?

– В двух верстах отсель. – Старик махнул рукой в сторону осинника, пламеневшего осенней листвой. – Там село мое находится, Макеевкой зовется. Возле него и переправа. Вам туда дорога.

Василий вскочил на своего саврасого жеребца и кивнул друзьям: «Поехали!»

– Благодарим, дедуня, – сказал Потаня, взбираясь на смирного буланого конька.

В Макеевке про оборотня знали все от мала до велика.

Хозяйка, на дворе у которой остановился Василий с друзьями, приглушенным голосом поведала о свирепом страшилище, угощая нежданных гостей нехитрым обедом:

– Наслали на нас оборотня переветники-нехристи, прости Господи, в отместку за скошенные луга у Нечаева озера. Долго спорили переветники с монастырем за эти луга, но князь повелел три года подряд косить на тех лугах сначала нашим мужикам, а уж потом гусельчанам. И так меняться впредь. Но переветников это не устроило, скота-то у них много, не то что у нас. Вот и началась пря.

Поначалу-то переветники мор на скот наш напустили, но мы святой водицей коровушек наших окропили, а на коровники обереги повесили – прошел мор. Тогда переветники засуху на поля наслали и пожары на деревни, натерпелись мы в тот год мучений. Теперь вот оборотень злобствует.

– Кто из ваших сельчан видел этого оборотня? – нетерпеливо спросил Василий.

– Многие видели, – ответила хозяйка. – И я видела, только издали.

– Он бывает то в виде волка матерого, то в образе человека, но с волчьей головой. Я вот каким его видела прошлым летом. Вечерело уже. Выхожу я из бани, а он через изгородь перебирается – у меня ноги так и подкосились! Хорошо, спиной он ко мне был, а то бы не убежать мне. Хотел, видать, по деревне порыскать, да собаки лай подняли и спугнули его.

– Чудище, а собак боится? – удивился Домаш.

– Он и скопища людей боится, – сказала хозяйка, – и света дневного, и огня. Нападает либо вечером, либо ночью, иногда на рассвете. Подстерегает девиц или отроков у реки, на лесных тропинках, в огородах. Отроков убивает сразу и рвет на части. Отроковиц бесчестит так, что иной насильник ужаснется, коль увидит такое. Потом тоже жизни лишает. – Хозяйка перекрестилась, прошептав: – Храни нас Господь!

Василий переглянулся с друзьями.

Вечером, сидя тесным кружком, молодцы решали, как им сподручнее поймать оборотня. Для этого им понадобится девица не робкого десятка, которая должна приманить к себе чудовище, а дальше…

– Дальше наша забота, – промолвил Фома Белозерянин.

– А коль заприметит нас оборотень раньше срока? – засомневался Потаня.

– Мы же не станем ходить за девицей, как пришитые, – ответил на это Фома, – схоронимся где-нибудь до поры до времени.

Еще больше Потаня засомневался:

– А коль оборотень всадит зубы в девицу раньше, чем мы успеем добежать до него, что тогда? Я думаю, в проворстве ему не откажешь. Да и вечером он видит лучше нас. Его и девица-то может не заметить, как окажется у него в лапах.

– Что ты предлагаешь? – спросил Василий.

– Уж коль и рисковать, так нам самим, – сказал Потаня. – Я полагаю, подкрадывается оборотень в волчьем обличье, а нападает, обернувшись человеком с волчьей головой. Выслеживать волка по лесам – пустая затея. Легче выследить получеловека-полузверя, ведь он сам выходит к деревням, когда стемнеет.

– Где же его выслеживать? – спросил Фома. – У деревни, что ли?

– А где еще? – ответил Потаня. – Днем будем спать, а вечером – в дозор.

– Ежели кто из села днем в лес пойдет, что нам делать? – подал голос Костя Новоторженин.

– Кому-то из нас тоже придется в лес пойти, иначе никак, – ответил Потаня. – Оборотень и днем напасть может, в лесу-то он как у себя дома!

На медведя он в своей жизни охотился, ходил и на кабана, и на лося, поэтому повадки этих зверей ему ведомы, а вот на оборотня охотиться не приходилось. Но Василию непременно надо поймать это чудовище, хотя бы встретиться с ним один на один, а там будь что будет.

– Ладно, – сказал Василий, – без приманки обойдемся. Потаня прав. Будем ждать, авось нечисть сама объявится где-нибудь.

– Конечно, объявится! – усмехнулся Фома. – Для оборотня вся деревня – приманка.

Томительным было ожидание. Дни проходили за днями, а оборотень не появлялся, словно чувствовал опасность. Вся Макеевка кормила и поила пятерых молодцев, прознав об их стремлении изловить чудовище.

Зарядили дожди. Размокли дороги. Поредевший осинник терял последние пурпурные листочки. Ночи становились все длиннее и холоднее.

Василий весь извелся, ожидаючи встречи с оборотнем, представляя ее на разные лады. То он набрасывался на оборотня с дерева и валил его наземь, то подбирался к нему огородами и они боролись, катаясь по мерзлой свекольной и морковной ботве, то Василий гнался за оборотнем по лесу или прямо по деревенской улице…

На самом деле все вышло иначе.

Когда закончилась пора дождей и вся природа будто замерла в ожидании первого снега, среди бела дня из соседней деревни прискакал в Макеевку отрок на взмыленном коне. Деревня та называлась Боровая. Там тоже знали про удалых молодцев. Сообщил отрок, что похитил оборотень дочку их ратайного старосты – «вышла Млава к колодцу за водой, а чудище тут как тут!» – и потащил к лесу.

Сердце ретивое так и взыграло в груди у Василия. Растолкал он спящих друзей, сам же наперед их оделся потеплее, сунул нож за голенище сапога, схватил лук со стрелами – и во двор. Вывел из конюшни саврасого, вскочил в седло, не касаясь стремян.

– Показывай дорогу! – крикнул отроку.

Мальчишка нахлобучил посильнее треух на голову и, ударив пятками в конские бока, поскакал через село, гиканьем разгоняя баб и ребятишек. Василий скакал следом, не слушая возгласов своих замешкавшихся во дворе побратимов.

До Боровой было меньше трех верст.

Юный наездник, не доезжая до деревни, свернул в поля. Конь под ним хрипел и спотыкался. Наконец измученное животное остановилось.

– Вон дом ратайного старосты, на отшибе, – крикнул отрок Василию и показал рукой. – Вон колодец! Оборотень туда побежал! – Рука отрока метнулась в сторону леса. – Там есть овраг. К нему, видать, он и спешил.

– Прыгай ко мне, показывай дорогу, – велел Василий.

Малец, не раздумывая, перескочил на саврасого. Василий дал шпоры коню.

Возле оврага Василий натянул поводья. Дальше шли сплошные заросли, через которые было не продраться верхом. Но и оборотень, обремененный добычей, вряд ли ушел далеко. Василий направил коня вверх по склону.

Вокруг росли березы: светлый, чистый лес. Обзор был широкий. Саврасый, шурша опавшей листвой, шел размашистой рысью вдоль оврага.

– Гляди в овраг, а я по сторонам глядеть буду, – сказал Василий отроку.

Извиваясь змеей, овраг выходил на широкую луговину, протянувшуюся до соснового бора, раскинувшегося невдалеке на пологих холмах. В низине шелестел метелками высокий тростник.

Василий замедлил бег коня.

– Как мыслишь, братец, куда оборотень подался – в болото или в лес? – спросил он у мальца.

Отрок ответил по-взрослому:

– Верное дело, к лесу. Он ведь волк, а не кабан.

– Ну, тогда ему от нас не уйти! – произнес Василий, переводя жеребца в галоп.

До бора оставалось с полверсты, когда отрок узрел своими зоркими глазами что-то белое на пожухлой траве. Это был женский платок.

– Млавин плат! – воскликнул малец.

В сердце Василия затрепетала жестокая радость – недалеко уже оборотень, по верному следу они идут!

«Пособи, Господи, – мысленно взмолился Василий, – не дай чудищу затеряться в чаще леса!»

Вот и опушка бора, запахло густым сосновым духом.

Саврасый несколько раз споткнулся об выступающие из земли корневища деревьев.

Под широкими кронами могучих сосен день будто померк, враз погасли его краски. Бурые и желтоватые стволы рябили в глазах у Василия. Он наугад направлял коня вперед, нетерпеливо шепча отроку, сидевшему перед ним возле луки седла:

– Гляди, братец! Гляди! Тут он где-то… Где-то тут.

Вдруг из глубины леса донесся девичий крик, короткий и жалобный. Он оборвался на самой высокой ноте, словно кто-то зажал несчастной рот ладонью.

Василий резко повернул коня на этот звук, отголосок которого несколько кратких мгновений еще витал в безмолвии леса.

Бор становился мрачнее и гуще; заросли дикой малины цеплялись за ноги саврасого, попадались поваленные трухлявые деревья. На одном из них Василий увидел нитку красных бус, приняв ее сначала за капли свежей крови. Василий нагнулся с седла и подобрал бусы.

– Млавины… – промолвил отрок.

Василий слегка ударил его пальцем по губам.

– Тс-с, братец! – прошептал Василий отроку на ухо. И знаком велел ему спешиться.

Наложив стрелу на тетиву лука, Василий дальше двинулся пешком. Отрок шел следом, ведя коня в поводу.

Прошли они так недолго.

Заметив впереди между деревьями какое-то движение, Василий махнул рукой отроку, мол, стой, где стоишь! Сам же стал подкрадываться от дерева к дереву, от коряги к коряге…

Взору его открылась маленькая лужайка, поросшая густым мхом. На этом мягком лесном ковре лежала девушка лет шестнадцати с завязанными глазами и ртом, со связанными за спиной руками. Ее пушистые русые косы были растрепаны. Над связанной девушкой возвышался ОН – широкоплечий детина с волчьей головой. На нем был полушубок из волчьей шкуры и меховые штаны, на ногах кожаные поршни. Руки у оборотня были самые обыкновенные, человеческие.

Оборотень держал в правой руке нож, которым вспарывал платье на своей жертве. Рядом валялась разрезанная на куски девичья овчинная шубейка, можно было узнать оставшиеся от нее рукава и воротник.

Василий слышал, как трещит льняная ткань под ножом. Слышал он и хриплое дыхание оборотня. Страх холодной струйкой стал просачиваться в его сердце. Вот оно – чудовище! Не сказочное – настоящее! Попробуй, возьми его живым!

Чувствуя, что ладони начинают потеть, Василий решил сначала ранить оборотня, а потом попытаться связать его или оглушить кулаком.

Прицелившись в ногу, Василий пустил стрелу.

Со столь близкого расстояния стрела насквозь пробила оборотню бедро, войдя в него по самое оперение.

Оборотень завопил от боли. Обрубив у стрелы наконечник, он выдернул окровавленное древко из сквозной раны. В этот миг перед ним предстал Василий, на тетиве его лука лежала другая стрела.

Оборотень громко выругался человеческим голосом, чем несказанно изумил Василия. Схватив девушку за косы, оборотень поставил ее на ноги, прикрываясь ею, как щитом.

– Брось нож, а иначе… – угрожающе произнес Василий.

Но оборотень перебил его, выкрикнув диким голосом:

– Лук на землю или ей не жить! – Острие ножа уперлось девушке в горло. – Ну! Живо!

Оборотень явно нервничал. Он, вне всякого сомнения, боялся Василия!

Раздумывать было некогда. Василий резко спустил тетиву…

Стрела, пущенная уверенной рукой, пробила чудовищу горло, пригвоздив его к сосне. Нож выпал из его страшной руки, не причинив девушке вреда. Сама девушка свалилась наземь. Бросившийся к ней Василий не успел ее подхватить.

Избавленная от пут и повязок на лице, она по-прежнему не приходила в себя. Василий, не на шутку встревожившись, приложился ухом к ее обнаженной груди. Сердце девушки билось.

«Натерпелась, сердешная!» – подумал Василий, накрывая полунагое девичье тело своим теплым кафтаном.

Крикнув несколько раз зычным голосом в ту сторону, где он оставил отрока с конем, Василий подошел к пригвожденному к дереву оборотню. Чудовище не подавало признаков жизни.

«Как ловко я его уделал!» – ухмыльнулся Василий и выдернул стрелу из убитого оборотня.

Мертвец рухнул к ногам Василия. Из его чрева вылетел не то хрип, не то слабый стон.

Наклонившись, Василий слегка ударил оборотня по оскаленной морде. Морда съехала набок. Из-под нее выбилась черная борода. Догадка, мелькнувшая в голове у Василия, подтвердилась, когда он рванул посильнее волчью морду на себя. Личина осталась у него в руках, а под нею оказалось… обыкновенное чернобородое лицо!

Вглядевшись в мертвые распахнутые глаза, Василий узнал в мертвеце Оверьяна, брата боярина Твердилы.

«Вот так сумасшедший! – думал пораженный Василий. – Человек, а зверствовал хуже зверя лютого. Ну, держись, Твердило, теперь твой черед!»

Усадьба боярина Твердилы Олексича стояла на перепутье. Одна дорога мимо нее шла к реке Мсте и дальше в Суздальскую землю, другая поворачивала к реке Ловать и вела через леса до самого Пскова.

По эту сторону Ильменского озера почти все пахотные земли и лесные угодья принадлежали боярину Твердиле. И, как бельмо на глазу, вклинивались во владения Твердилы поля и пастбища вольных землепашцев из села Гусельково. Уже многие годы не отступаются гусельчане от своей вольности, не желают идти в кабалу ни к боярским тиунам, ни к монастырю. Силой отнять земли у вольной общины ни монастырь, ни боярин не могут по закону, оставалось только козни строить.

Монастырская братия раструбила на всю округу, что грешат вольные смерды напропалую. Младенцев крестят не всех, не желая платить за это определенную плату, скоромное в пост едят, гаданья бесовские устраивают у реки, волхованием занимаются. Но ежели разобраться, то в какой деревне ныне не без этого?

Поэтому боярин Твердило стал действовать хитрее и коварнее. Брата своего он излечил от помешательства, но держал это в тайне. Наряжал его оборотнем и напускал на деревни, что вокруг Гуселькова. Макеевка пострадала от оборотня, держал он в страхе Боровую, Подсечную и Волошин погост. Люди видели оборотня и в Пехтах, и в Крутом Яру… Только Гусельково обходил оборотень стороной.

И невзлюбили зависимые смерды вольных землепашцев, будто и впрямь с нечистой силой те были связаны.

А Твердило знай посмеивается втихомолку! Ждет, когда его смерды в помутнении гнева нападут на вольное село и подпалят его со всех четырех сторон.

Задумка, полагал Твердило, была верной, а то, что грех тяжкий на душу ему ложится, ну так первый человек – Адам – греха не миновал, и последний из людей этого не минует. И такую верную задумку испортил Оверьян-недоумок!

Однажды поутру заявился в усадьбу к брату прямо в обличье оборотня! Псы цепные так лаем и зашлись. Сторож от страха в курятник залез, всех кур переполошил. Челядинка, открывшая дверь «оборотню», завизжала как резаная – и по лестнице бегом на второй ярус терема.

Источник:

modernlib.ru

Поротников В. Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец в городе Ижевск

В нашем интернет каталоге вы сможете найти Поротников В. Легендарный Василий Буслаев. Первый русский крестоносец по разумной стоимости, сравнить цены, а также изучить похожие книги в группе товаров Наука и образование. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка осуществляется в любой населённый пункт РФ, например: Ижевск, Кемерово, Рязань.