Каталог книг

Наталья Горбаневская Мой Милош

Перейти в магазин

Сравнить цены

Категория: Прочее (Книги)

Описание

Сборник «Мой Милош» – плод тридцатилетней работы Натальи Горбаневской над текстами Чеслова Милоша. В него включены переводы поэзии и публицистики нобелевского лауреата, а также статьи о нем – самой Горбаневской и нескольких польских авторов.

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Наталья Горбаневская Мой Милош Наталья Горбаневская Мой Милош 150 р. litres.ru В магазин >>
Улицкая Л. Поэтка. Книга о памяти: Наталья Горбаневская Улицкая Л. Поэтка. Книга о памяти: Наталья Горбаневская 451 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Наталья Горбаневская Круги по воде. Январь 2006 – август 2008 Наталья Горбаневская Круги по воде. Январь 2006 – август 2008 70 р. litres.ru В магазин >>
Людмила Улицкая Детство 45-53. А завтра будет счастье. Поэтка. Книга о памяти. Наталья Горбаневская. Священный мусор. Лестница Якова (комплект из 4 книг) Людмила Улицкая Детство 45-53. А завтра будет счастье. Поэтка. Книга о памяти. Наталья Горбаневская. Священный мусор. Лестница Якова (комплект из 4 книг) 1259 р. ozon.ru В магазин >>
Наталья Горбаневская Прильпе земли душа моя Наталья Горбаневская Прильпе земли душа моя 149 р. litres.ru В магазин >>
Горбаневская Н. Избранные стихотворения Горбаневская Н. Избранные стихотворения 440 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Людмила Улицкая Поэтка. Книга о памяти. Наталья Горбаневская Людмила Улицкая Поэтка. Книга о памяти. Наталья Горбаневская 161 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Мой Милош, Горбаневская Наталья Евгеньевна и Милош Чеслав

Мой Милош

Книга «Мой Милош» авторов Горбаневская Наталья Евгеньевна, Милош Чеслав оценена посетителями КнигоГид, и её читательский рейтинг составил 2.60 из 5.

Для бесплатного просмотра предоставляются: аннотация, публикация, отзывы, а также файлы на скачивания.

В нашей онлайн библиотеке произведение Мой Милош можно скачать в форматах epub, fb2, pdf, txt, html или читать онлайн.

Онлайн библиотека КнигоГид непременно порадует читателей текстами иностранных и российских писателей, а также гигантским выбором классических и современных произведений. Все, что Вам необходимо — это найти по аннотации, названию или автору отвечающую Вашим предпочтениям книгу и загрузить ее в удобном формате или прочитать онлайн.

Другие произведения автора Добавить отзыв Уважаемый пользователь!

Администрация сайта призывает своих посетителей приобретать книги только легальным путем.

  • Пользовательское соглашение
© Все права защищены, НКО «KnigoGid»

Согласно правилам сайта, пользователям запрещено размещать произведения, нарушающие авторские права. Портал КнигоГид не инициирует размещение, не определяет получателя, не утверждает и не проверяет все загружаемые произведения из-за отсутствия технической возможности.

Оформить e-mail подписку на рассылку новинок и новостей портала.

Вход на сайт

Авторизация/регистрация через социальные сети в один клик:

Дорогой читатель!

Книжный Гид создавался как бесплатный книжный проект, на котором отсутствуют платные подписки и различные рекламные баннеры.

Мы хотели бы остаться тем проектом, которым Вы нас знаете – с доступными для бесплатного скачивания книгами и отсутствием рекламы. Нам крайне необходима Ваша финансовая помощь для развития проекта.

Пожалуйста, поддержите нас своим посильным пожертвованием!

Источник:

knigogid.ru

Наталья Горбаневская

Наталья Горбаневская Мой Милош

(М.: Новое издательство, 2012)

Потрясающий итог тридцатилетнего труда замечательного поэта и переводчика Натальи Горбаневской, подарившей всем, кто не говорит по-польски, возможность встретиться с одним из величайших поэтов ушедшего столетия и вообще современности – Чеславом Милошем.

Я люблю Милоша, читаю все, что нахожу – его, о нем. Для меня он не только прекрасный поэт, праведник, добрый человек, я чувствую, что он – мой личный друг.

Поэтому друг моего друга – Наталья Горбаневская – мой друг тоже.

Светлая им обоим память!

О книге Милоша и о Милоше просто не могу толково говорить – у всех влюбленных хромает стиль. Значит, пусть будут лишь его стихи в прекрасном переводе. Делюсь ими от радостного избытка любви!

А я о нем уже писала раньше.

На равнине дерево сухое.

Мать сидит в его тенёчке малом.

Облупляет варёное яичко,

Запивает чаем из бутылки.

Видит город, никогда не бывший.

В полдень башни и стены так и блещут.

Смотрит мать на голубиную стаю,

С кладбища до дому возвращаясь.

Из друзей тебя никто не вспоминает.

Ребятишек народила невеста,

О тебе уж не подумает ночами.

Памятники стали по Варшаве,

Твое имя не выбито на камне.

Только мать, пока жива, еще припомнит,

Как смешон ты был и прямо как ребенок.

Уж навеки двадцатидвухлетний.

И без глаз он, и без рук, без сердца,

Ни зимы не знает, ни лета.

Что ни год, река вздымает льдины,

Во бору подснежник расцветает.

Кувшины черемухой наполнив,

«Сколько лет мне, - спросят, - жить, кукушка?»

Что Варшава битву проиграла.

Баррикаду, на которой умер,

Разобрали потресканные руки.

Красной пылью окрашивался ветер,

Дождь прошел и соловей защелкал,

Каменщик орал под облаками,

Кверху дом подтягивая новый.

Не за правое, мол, дело бился.

Мне ли знать, пускай Господь рассудит,

Раз нельзя поговорить с тобою.

В пыль цветы твои поискрошились,

Это засуха, единственный, прости мне,

Мало времени, а воду издалёка

Надо брать, когда сюда приходишь.

Светят в небе голубиные крылья.

Загляделась, задумалась матерь,

А простор такой высокий, высокий.

Уезжает к городу трамвайчик,

Парень с девушкой мчатся вдогонку.

Мать и думает: поспеют – не поспеют?

Добежали. И вошли на остановке.

Авангардист-коллега, в длинной армейской шинели,

Что пережил войну на востоке и там все понял.

Ни манифесты кубистов и ярмарки улиц парижских,

Против иллюзий лучше всего – голод, терпенье, смиренье.

Слова в их прекрасных столицах все те же с Весны Народов.

Но не они отгадали, что будут отныне значить.

Осознал он пустую гордыню высокопарной мысли.

До горизонта земля – плоская, неискупимая.

После звона в барочных церквях. После руки на сабле.

После диспутов о свободной воле и парламентских соображеньях.

Один с Иисусе-Марией против нерушимой силы,

Потомок стрельчатых актов, золоченых скульптур и чудес.

Что не прочнее реликтов, домашних обычаев,

Елочных игрушек и раз в году забавных коляд.

День за днем стоит под тяжким пушечным обстрелом,

Линия домов от залпов крушится, чернеет.

Сыплет груз бомбардировщик. Сплошь да сплошь пожары.

Дым всё выше и всё гуще до самого неба.

Стал столбом над горизонтом, черной вертикалью.

А людей не разглядеть мне в полевой бинокль.

Огнестрельного оружья треск очередями.

Но я знаю, что мы рушим. Малое свое.

Поколения обоев. Древности варений.

Запах капель от бронхита. Зеркала. Гребенки.

Чашки с блюдцами и вазы. Платья в нафталине.

Кровь, особенная жидкость, следа не оставит.

Вещи же в осколках живы. Через годы станут,

В металлических решетках слой земли просеяв,

Брать рукою осторожно крупицу фарфора.

а линия чтобы жить не нуждается в плоти

она извечно чиста и неизменна

заполучил я жену Петронеллу

и двух дочек Софью и Агафью

который толкует детям что доказали

так же как хожу наблюдать лисиц

сикают и стукают

варят в кастрюльках жарят на сковородках

пахнет как лисья нора с останками съеденных кур

мы шли сквозь какие-то запущенные сады

Ядвига в малиннике разорвала платье

далеко загорались города микрограды

и все охватил сон

Рыжеволосый, с гривой лохматых лучей.

Она его не видит. Она не смотрит в небо.

Глаза, прикрытые выпуклыми веками,

Смотрят только в землю или в плитки пола,

Как здесь, в Ментоне, в доме Яна и Нелли.

Мы – вид, высоко заехавший в развитии,

Со взором межоблачным и небодостижимым.

Мы с жалостью наблюдаем

Как неловко она ходит под стульями

И съедает зеленый листик салата.

Что за помысел демиурга? Между двух щитов

Всунут ящеричную форму, чтобы жизнь защищать

От нападений больших динозавров!

Но говорить с ней невозможно.

Когда она вдруг забегает в усердной спешке,

Напрасно объяснять, что ботинок Яна –

Не подружка, достойная черепашьего пыла.

Мы, как бы смущенные, созерцаем

Движения копуляции, подобные человечьим.

И жидкую струйку, растекающуюся в лужу,

В то время как зверек замирает.

Единенье живых, но не до единства:

Как согласовать сознанье и бессознанье?

Янек и Нелли не ловили черепаху.

Их унижало родство ее с ними.

Они хотели быть чистым интеллектом.

Вскоре они умерли, и на их стульях никого.

места явленья духов

вдоль от большака

гостей с того света

ну наверно лилии

нет не беззаботная

хромого воробья готов был разрыдаться.

Под безупречным светским лоском он скрывал

свое сострадание ко всему живому.

Кое-кто об этом подозревал, но уж точно

об этом таинственно знали малые птахи,

они садились ему на голову и плечи, когда он

останавливался в парке, и ели у него из рук,

как если бы отменен закон, велящий

малому остерегаться большого, чтобы не быть пожранным.

Как если бы время пошло вспять, и вновь засияли

тропинки в райском саду.

Нелегко мне было понять этого человека,

в словах его зияло знание о том, как ужасен мир,

этот ужас был испытан и прочувствован до самого нутра.

И я спрашивал себя, как сумел он в себе подавить

бунт, найдя силы на смиренную любовь.

Потому, пожалуй, что мир, хоть дурной, но существует.

Отче наш, сущий на небесах!

Выражение «сущий на небесах» означает не место,

но величие Божие и его присутствие в сердцах

праведных. Небо, Отчий дом, представляет собой

истинное отечество, к которому мы стремимся

и которому уже принадлежим.

И жил тут, зная, что это лишь на время.

Что когда-то мне будет дано вернуться в свое небесное отечество.

Не то чтобы я не думал: после смерти ничего нет.

Лгали себе святые и пророки, зиждители храмов и мудрецы и поэты

Нет у нас и никогда не было ни Отца, ни дома.

Вопль поколений, чающих помилования, раздавался в пустыне и пропадал в пустыне, а они шли под землю вместе со своей иллюзией.

Маски трагедии, тиары, литургические одеяния окаменеют в болоте, как кости мамонта.

Так я думал, но сознавал, что со мной говорит голос Небытия.

Против которого бунтовала моя плоть и кровь, а они меня вели в долгом путешествии среди людей.

Сколько раз я испытывал любовь и гнев, и отвращение к людям, благодарность и преклонение.

Их слабость согревала меня, их сила подпирала меня, они были со мной в моих снах и бессонных ночах.

Если бы не они, я был бы беззащитен, а глядя на них, слагал гимны

В честь буковых лодок, металлических зеркал, акведуков, мостов и соборов.

Всего, в чем проявляется наше подобие

Несказанному нашему Отцу на небесах.

(Комментарий автора к стихотворению «Небо»

Автор этого стихотворения как бы считает, что вера в Бога основана на общении с людьми и на всём, что мы называем человеческой цивилизацией. Согласно Библии, Господь сотворил человека «по образу»Своему и «по подобию», и не божественная ли черта человека – присущая ему способность творить?

Цивилизация с ее постоянным поразительным приростом открытий и изобретений представляет собой доказательство неисчерпаемых и воистину божественных черт человека. Но осторожно! В библейской притче о первородном грехе Адам и Ева поддались искушению змея: «Будете как боги», - и отказались от единства с Богом ради своего самолюбия. Результатом было явление смерти, труда в поте лица, мук рождения и необходимости строить цивилизацию. Таким образом, если цивилизация доказывает божественные, неисчерпаемые творческие способности человека, то стоит заметить, что родилась она из бунта. Какой парадокс! Но наверное согласующийся с богословием, ибо бунт мог явиться лишь потому, что человек при сотворении был наделен свободой.

Итак, стихотворение обращается к запутанности христианского богословия и чем-то похоже на головоломку, но, пожалуй, единственная вина автора – в том, что он вторгся на территорию, которая роится вопросами, но содержит мало ответов).

В ЧЕСТЬ КСЕНДЗА БАКИ

Источник:

www.herzenlib.ru

Наталья Горбаневская

Наталья Горбаневская

Памяти Чеслава Милоша

Сейчас, когда эта жизнь закончилась, я убрала бы «почти»: она обняла действительно целую эпоху, начавшись накануне «настоящего двадцатого века» и закончившись уже в XXI, в первые годы новой эпохи (начало которой мы можем отсчитывать от 11 сентября 2001-го). А кроме того я сказала бы, что Милош – весь: и жизнь, и творчество – не столько «обнял», сколько вместил всю эту эпоху, вобрал ее в себя, стал своей эпохой, со всеми ее историческими, социальными, культурными зигзагами. Не скажу: со всеми заблуждениями – не со всеми, но на свои и чужие заблуждения ХХ века Милош смотрел равно проницательно и зорко, равно безжалостно.

Рецензируя в 1990 году в «Континенте» книгу прозы (если угодно, сборник эссе) Милоша «Год охотника», я отмечала, что автор говорит в ней вещи, которые могут «вызвать возмущение польских националистов, даже в том благородном случае, когда они называются просто патриотами», – например, напоминает, что Западные земли (или, как они назывались в ПНР, Обретенные земли) были получены в подарок от Сталина, подарок, предназначенный, разумеется, не кому иному (не свободно избранному парламенту, например), а коммунистическому режиму. «Национализмы моей части Европы весьма патологичны, – писал Милош в этой книге. – Я не могу доверять мысли, порожденной унижением и попытками побежденных найти утешение».

Но, жестко оценивая настоящее своей страны, Милош не идеализировал и ее прошлое. В конце 90-х он выпустил книгу «Экспедиция в Двадцатилетие» (имеется в виду межвоенное двадцатилетие, счастливые годы польской независимости после полутора веков жизни под гнетом трех держав-захватчиц). Польский критик Хелена Заворская, рецензируя книгу, пишет:

…свежеобретенная свобода оказалась грузом, который трудно было нести людям, имевшим боевой опыт, но не умевшим управлять современным государством. <…> Грезившаяся целым поколениям «заря свободы» преображалась в зарева всё новых войн и погромов. Мы предпочитаем об этом не помнить, но Милош в своей книге неуступчив, он напоминает самые щекотливые, жестокие, глупые дела. Он не говорит с нами осторожно и умильно. И никакого утешения не доставит нам тот факт, что сегодняшние затруднения со свободой напоминают былые поражения.

Да, Милош и с годами не стал «осторожнее и умильнее», говоря со своими соотечественниками, и если говорить о милошевском уроке, то такой разговор может принести пользу не только «жителям Центральной Европы».

Есть ли у нас русский Милош?

Милош много писал в последние годы – и на девятом, и на десятом десятке лет. 14 августа подвело черту под его творчеством. Русским издателям и переводчикам пора обратиться к нему пошире и поглубже – и к книгам его стихов, от первых до последних, и к книгам его эссе (которые опять-таки собираются в книгу не случайно, а по-русски пока существуют лишь в распыленном виде), и к его замечательной повести о детстве среди дикой литовской природы «Долина Иссы», и к тому, что написано о Милоше его соотечественниками [1] . Может быть, тогда мы воистину оценим совсем особый дар Чеслава Милоша, его совсем особую погоню за реальностью.

«…в конечном счете я бы сказал, что цель, которую я преследую, – это реальность. Погоня за реальностью», – ответил Милош на вопрос Бродского, чего он стремится «достичь в поэзии, в литературном творчестве». Немодный ответ. Сегодня – особенно немодный. Но очень нужный – то есть очень нужно то, что за ним стоит, та реальность, за которой гонится, которую нагоняет Чеслав Милош в своих стихах, прозе, эссе и многочисленных промежуточных формах, выходящих за пределы собственно прозы и собственно стихов.

Особый поэт

Трудно назвать это просто стихами – для этого у «Особой тетради» слишком сложная, смешанная форма. (Вспоминаются более ранние строки Милоша: «Вечно стремился я к форме более емкой, / что не была бы ни слишком поэзией, ни слишком прозой…») Но, несомненно, это сочинение поэта Милоша, а не прозаика или эссеиста. Предположительный генезис этого произведения (впрочем, рискуя ошибиться) можно вывести из того, что двумя номерами раньше в той же «Культуре» было напечатано стихотворение «Звезда Полынь». В новом тексте эти четыре четверостишия, рифмованные, почти классического склада, стали лишь завершающим ударным аккордом в стремительном, почти кинематографическом чередовании верлибров, белых стихов и кусков, написанных «просто прозой», нанизанных на вспоминание (не вос-) литовского детства и пронизанных видением судьбы человека на Земле, «крещенного на восходе Звезды Полынь» и с младенчества несущего непрошеный груз времени и безвременья.

Замечу, что составители содержания журнала «Континент» (№100, 1999), поставив после названия пометку «Эс.», то есть эссе, явно ошиблись в жанре.

Такая форма (или жанр) появляется у Милоша по крайней мере с 70-х, со сборника «Где восходит солнце и куда закатывается». Но рецензенты и критики очередных книг Чеслава Милоша как будто никак не могут к этому привыкнуть. Кого ни возьмешь – у каждого в тех или иных словах встретишь удивление: какая необычайная, ни на что не похожая книга! Да и верно: друг на друга они тоже непохожи, так что привыкнуть не удается. И кто ни примется за исследование поэтики Милоша, обязательно отметит, что поэт выходит за пределы стиха и прозы – или, в других терминах, стирает границу между ними. На примере публикуемых в этом номере журнала переводов из книги «Хроники» вы лишь отчасти, но все-таки увидите эту его особенность, точнее говоря особость.

Всё его творчество – особая, отдельная, не «общая» тетрадь. Но душа человеческая (в данном случае читательская) – тоже дело особое, и только на подлинно особое она откликается. Можно вспомнить портреты поэтов в «Поэтическом трактате»: сам Милош видит их – и несколькими строчками о каждом передает нам свое восприятие – как поэтов особых, отдельных, как крайне разноголосые инструменты оркестра польской поэзии. Так и Милоша мы видим, слышим, читаем как особый инструмент – огромного, впрочем, диапазона, органного что ли…

Вживе мы с Милошем встретились в сентябре 1976 года, на организованной парижскими поляками и венграми конференции «1956—1976», в которой участвовали и французы, и выходцы из других, кроме Польши и Венгрии, стран Центральной и Восточной Европы, включая и автора этих строк (с докладом «Самиздат – школа свободы»). И встречались после этого многократно, чаще всего на вечерах Милоша, которые устраивал парижский религиозный «Центр диалога» во главе с незабвенным ксендзом Юзефом Садзиком, тем самым, кто побудил Милоша переводить Библию (об этом Милош пишет, в частности, в своей статье «Над переводом Книги Иова» – см. «Континент» № 29, 1981 [с. 212 наст. изд.]).

Особенно интенсивным стало наше общение, когда я переводила «Поэтический трактат». Всё новые и новые получерновые редакции перевода я отправляла в Беркли и получала подробные замечания, после чего правила текст и снова отправляла. Перевод еще не был закончен, как мы встретились, но не в Париже и не в Беркли, а в Гарварде. Осенью 1981 года Милош проводил там семестр, во время которого прочел ставшие потом знаменитыми «Шесть лекций о поэзии» (кстати, в той же книге «Хроники» есть аналог им, но написанный стихами – особыми милошевскими стихами). А меня, оказавшуюся в США, пригласили прочитать лекцию – о чем бы вы думали? – ну конечно о том же самиздате. И Милош пришел на мою лекцию! Нобелевский лауреат был моим слушателем, а я – прямо как его профессором. Вот раздувалась от гордости – и смущения. А после лекции я собралась показывать Милошу перевод, заново исправленный по советам Бродского. Тогда-то Милош и сказал мне: «После Иосифа могу больше не смотреть».

Я долго не решалась переводить Милоша: тот же «Поэтический трактат», на который я страшно завелась еще в Москве, казался мне непереводимым. После Нобелевской премии Владимир Максимов потребовал от меня стихов Милоша – я перевела «Особую тетрадь: Звезду Полынь» (да еще несколько стихотворений для «Вестника РХД») и уверовала в собственные силы. Тогда и взялась за «Трактат». Перевод всё еще не был окончен, а Милош, как мне передавали со всех сторон, уже хвалил его американским студентам.

Последний раз мы виделись в октябре 1997 года в Кракове, на международном фестивале поэтов «Восток – Запад». Сохранилась групповая фотография, где я стою рядом с Милошем, далеко не доставая ему до плеча. Где-то с другого края стоит Томас Венцлова [2] . Очень хорошо было видеть вместе Чеслава Милоша и старого моего друга Томаса (Томаша, как по-польски звал его Милош): поляк и литовец, но оба «литвины», и чем-то, не только ростом, ужасно схожие. Зато никогда я не видела Милоша с Бродским (не совпало: в Париж из Америки они приезжали в разное время, а когда я виделась с Иосифом в Нью-Йорке, Милош был или в Беркли, или, как в тот раз, в Гарварде, или даже, такое однажды случилось, в Париже), Милоша с Гедройцем (главный редактор «Культуры» любил принимать гостей по отдельности).

Думаю, что об отношениях Чеслава Милоша с Ежи Гедройцем еще напишут люди, знающие дело лучше меня, тем более что уже изданы тома переписки, проливающей свет на их не всегда простые, но очень важные для обоих отношения. Хочу только напомнить, что когда Милош стал эмигрантом, то первым – и надолго едва ли не единственным, – кто протянул ему руку помощи, был Ежи Гедройц. Лондонские круги польской эмиграции смотрели на вчерашнего дипломата ПНР, мягко говоря, с недоверием, а чаще – с прямой враждебностью. Милош стал печататься в «Культуре», выпускать книги в ее издательстве. В 1980 году у Гедройца было два великих праздника: одним было создание «Солидарности», подготовленное поколением, которое называло себя взращенным на парижской «Культуре», считало себя учениками Гедройца; а затем последовала Нобелевская премия Милошу. В декабре Милош приехал из Стокгольма прямо в Париж. «Институт литерацкий» переиздал все его прежние книги, и на вечере Милоша (цитирую сама себя) «я видела, как читатели расхватывали эти свежевыпущенные томики в привычной серенькой обложке, только с красной полоской на уголке: „Нобелевская премия, 1980“».

Это писатель с ясно очерченной задачей, призванный ускорить наш темп, чтобы мы поспевали за эпохой, – притом с великолепным талантом, замечательно приспособленный к выполнению этих своих предназначений. Он обладает чем-то на вес золота, что я назвал бы «волей к реальности», а в то же время – ощущением болезненных точек нашего кризиса. Он принадлежит к немногим, чьи слова имеют значение…

Источник:

thelib.ru

Наталья Горбаневская

Наталья Горбаневская. Мой Милош: Продолжение следует

3-4 декабря 2013 в Петербурге состоялась международная конференция "Чеслав Милош и Россия". С докладом на ней должна была выступить Наталья Горбаневская.

Утром 29 ноября Наталья Евгеньевна позвонила во Вроцлав Николаю Иванову, польскому координатору конференции, и попросила распечатать отправленный электронной почтой текст своего выступления и привезти распечатку в Петербург, потому что у нее дома в Париже сломался принтер. После этого звонка, вероятно, она и прилегла отдохнуть, но не проснулась.

Ее текст был зачитан на конференции. Мы публикуем его целиком.

Наталья Горбаневская. "Мой Милош" - Продолжение следует. Выступление на Милошевской конференции (Санкт-Петербург, Музей Анны Ахматовой - Фонтанный дом, 3-4 декабря 2013)

Два года назад, подводя итоги Милошевского конкурса русских переводчиков, я писала: "Вручение премий лауреатам Милошевского конкурса стало для меня увенчанием "моего" года Милоша. " - прибавив: ". увенчанием не совсем полным" (Наталья Горбаневская. Милошевский конкурс для русских переводчиков. Заметки председателя жюри. Новая Польша. 2012. №1).

Действительно, толстый том "Мой Милош" (М.: Новое издательство, 2012), ставший для меня окончательным "увенчанием", вышел в свет - из-за издательских затруднений (то ли технических. то ли финансовых) - только в феврале 2012 года, когда Год Милоша остался позади. Однако мы, здесь собравшиеся, прекрасно понимаем, что интерес к Милошу, работа над Милошем просто не могут ограничиться рамками одного мемориального года. И что у каждого из нас они, так или иначе, продолжаются и будут продолжаться. Отчасти в форме возврата к этому знаменательному году, большей же частью в настоящем смысле выражения "продолжение следует".

Начну с возвратов, у меня связанных как с Годом Милоша, так и с работой над книгой "Мой Милош".

В маленьком вступлении к публикации нескольких своих стихотворений 2011 года в "Новой Польше" (2012, №5) я писала:

"Весь прошлый год был у меня воистину Милошевским годом. И прежде всего даже не фестивалями, в которых я принимала участие, не Милошевским конкурсом русских переводчиков, а завершением работы над объемистым томом «Мой Милош». Помимо розыска и сбора прежних своих публикаций (начиная с 1980 года, с «Нобелевской речи») я перевела еще целый ряд стихотворений и, главное, статей — или, если кому угодно, эссе — Чеслава Милоша, больше всего из вышедшего в прошлом же году сборника «Россия» (том 1 — второй том вышел в Польше уже в нынешнем году). Работа над переводами статей «Достоевский и Мицкевич» и «Бедный камер-юнкер» заставила меня — как в те далекие времена, когда я переводила «Поэтический трактат» Милоша, — заново погрузиться в Мицкевича.

«. Виденье, или Вильно, и тот чудной поэт, // кто над рекой иною, / “укрывшись под плащом”. » — этот поэт, конечно, Мицкевич, и Виденье не случайно написано с заглавной буквы: это Виденье из «Дзядов», где место действия — Вильно. «Над рекой иною» — над Невой, где некогда, «Укрывшись под одним плащом, / Стояли двое в сумраке ночном» (пер. В.Левика). Двое — Мицкевич и Пушкин.

Пушкина Милош в заголовке своей рецензии на книгу Вацлава Ледницкого жалостливо назвал «Бедный камер-юнкер». Этот заголовок сразу прозвучал у меня в голове стихами, и, хотя стихотворене, начатое этой строчкой, далее не имеет никакого отношения ни к Милошу, ни к Польше, но без Милоша его просто не было бы".

Что же касается фестивалей. то о них я упомянула в тех же выше процитированных "Заметках председателя жюри":

"Из многочисленных мероприятий, посвященных в 2011 году столетию Чеслава Милоша, я участвовала в трех фестивалях: в Кракове в мае, в Минске в сентябре и в Познани в ноябре (и в Лодзи на Фестивале четырех культур участвовала в «круглом столе», посвященном Милошу). Все они были по-своему хороши, но — да не обидятся организаторы польских фестивалей — самое сильное впечатление произвел минский фестиваль «Великое княжество поэтов». Поэты здесь действительно «княжили»: белорусские, литовские, польские, украинские и. один русский (одна русская — я). Княжили переводами Милоша, своими стихами, переводами друг друга — так, например, после выступления Рышарда Криницкого Андрей Хаданович, президент Белорусского ПЕН-центра и незаменимый ведущий всех мероприятий фестиваля, внезапно прочел мой перевод стихотворения Криницкого «Казалось» из книги переводов, которую я когда-то подарила Андрею при нашей первой встрече в Гданьске. И дискуссии, «круглые столы» велись поэтами и между поэтами — и слушали нас замечательно. Из Минска я привезла замечательные многоязычные вильнюсские сборники статей о Милоше и стихов поэтов, живущих на территории бывшего — но не забытого — Великого Княжества Литовского".

В этом напечатанном тексте ничего не сказано о том, что же я говорила в Минске и трех польских городах. Если совсем кратко. то у меня там было две ведущих темы. Одна, скажем так, идейная. Она состоит в том, что глубоко почитая Милоша, мы - во всяком случае я - отнюдь не обязаны во всём с ним соглашаться, тем более что и он сам временами себе противоречит, что и неудивительно для человека, прожившего такую долгую жизнь. У меня этот подход особенно проявился во включении в книгу текста Адама Поморского - резкой полемики с Милошем о Мандельштаме.

Вторая тема относится к области поэтики. Поэтики позднего Милоша, а если еще точнее. его посмертной книги "Последние стихотворения". Из этой книги я кое-что еще перевела для журнала "Новая Польша" (2007, №2), еще больше доперевела в ходе подготовки "Моего Милоша" и тоже напечатала в "Новой Польше" (2011, №6) и , наконец, уже перед сдачей моего милошевского тома в издательство перевела еще три. Но и это "наконец" - еще не конец. Одно стихотворение из этой книги я дала как задание участникам прошлогоднего мастер-класса во Вроцлаве - результаты вы можете увидеть в книге, посвященной итогам Милошевского конкурса. Чисто переводческая часть мастер-класса была посвящена Тадеушу Ружевичу, и я сочла, что всё-таки нужно вернуться к Милошу не только в лекциях и встречах, но и в повседневной работе переводчиков. Однако и это еще не конец. Тут я от темы "по следам" затрону тему "продолжение следует". Совсем недавно Павел Крючков из "Нового мира" спросил, нет ли у меня неопубликованных переводов Милоша для номера, который они рассчитывают выпустить как раз к нашей конференции ["Новый мир", 2013, №12 - ред.] . И я, можно сказать, одним махом перевела ещё несколько стихотворений всё из той же книги "Последние стихотворения". И буду переводить еще. А польский оригинал книги перечитывала неоднократно, поэтому мои соображения о поэтике, с которой мы здесь встречаемся, небезосновательны.

В этой книге очень многие стихи при жизни Милоша не публиковались. Думаю, кое-что он печатать и не хотел. Его филиппики против вредно влияющей на польских поэтов мелодики русского стиха, рифмованного и метрического, известны. Но в "Последних стихотворениях" поэт, можно сказать, оскоромился, то явно уходя от верлибра к более или менее традиционной метрике, то вдобавок рифмуя. Уходя к тому, с чего он когда-то начинал. Однако по-новому. В большинстве его рифмованных стихов, а иногда и в верлибрах, хотя не так выражено, царит то, что я в своих польских и московских выступлениях называла "поэтикой хулиганства". Примеры (привожу только то, что напечатано в "Моем Милоше") - "Пан Сыруть", "В тумане", "места явления духов. ", "Поздняя старость", "Старый человек смотрит телевозор", "В честь ксёндза Баки" и даже, осмелюсь сказать, глубоко метафизическое стихотворение, завершающее книгу "О спасении". Отдельные же элементы этой поэтики можно заметить почти во всех переведенных мною стихотворениях. Основу ее составляет то устойчивый, то точечный эпатаж. Эпатаж мелкими и крупными неприличиями, но, главное, эпатаж самой формой стихотворения. В статье 1988 года, о которой я буду еще говорить дальше, Чеслав Милош писал:

"Польский язык не слишком хорошо себя чувствует в метрическом корсете, что связано с его постоянным ударением, поэтому переворот в версификации, совершившийся еще в межвоенное двадцатилетие, можно сказать, отвечал его природе. Да и рифмы (не будем говорить о поэтах с исключительной изобретательностью в этом отношении, таких как Станислав Баранчак) часто производят в нем впечатление монотонности или сигнализируют, что поэт занимается стилизацией под стихи иной эпохи".

И вот на фоне этого не только совершившегося, но практически к настоящему времени и завершившегося переворота появляются - как вызов и поэтам-современникам, и самому себе - "дразнилки" из посмертной книги Милоша. Например, из стихотворения "Старый человек смотрит телевизор":

. Каждый для отводу глаз

головой пробить прискорбной.

Или из стихотворения "В тумане":

. Ох, не хватало, ну, скажем, Фомы Аквината,

чтобы и званым, и избранным врезать как надо!

Да заблужденным во мгле они дали пропасти.

Пусто кругом, в голове пустота под завязку.

Косо глазеют на баб мужики, ну а те на мужчин.

Или позволю себе привести целиком стихотворение "В честь ксендза Баки":

Замечу - да и вы, наверное, заметили, - что эта "поэтика хулиганства", эти "дразнилки", эти "заскоки" отнюдь не мешают ни метафизике, ни теме, если так ее назвать, горя и беды - очень сильной в книге "Последние стихотворения".

Когда я говорю, что, возможно, Милош некоторые стихи при жизни умышленно не печатал, я, пожалуй, ориентируюсь на его строки из стихотворения "Без dajmonion' a":

Помутненный я и несчастный человек.

Совсем другим я останусь в своих стихах.

Но и "горький плач в себе мы носим", и эта "бездна", которая "Что же делает? Ждет", и "пустота" - "в голове" и "кругом", и "смрад врожденный" из стихотворения "Учитель математики", и стихотворение "Поздняя старость" (две строфы, и обе по-своему жуткие) - всё позволяет нам видеть, что в стихах остался и тот "помутненный и несчастный человек", которым в последние годы жизни был или, по крайней мере, считал себя Чеслав Милош.

Да, конечно, остался - в той же посмертной книге - и "совсем другой". Но он больше похож на известного нам раньше. А тут он, хулиганствуя, эпатируя, поразительным образом раскрывается с малоизвестной нам стороны - горя, беды, слабости. Как будто весь расстегивается перед смертью. И удивительно, что, для того чтобы особенно, нараспашку расстегнуться, ему в ряде стихотворений понадобилась метрика, иногда умышленно хромающая, и рифмовка, иногда - тоже думаю, умышленно - слабая, неточная. Метрика и рифмовка - то, что, на его взгляд, не отвечало природе польского языка и польской версификации.

Вышеприведенная цитата о "природе языка" взята из предисловия Милоша к вышедшей в 1988 году в Париже книге стихотворений Иосифа Бродского в польских переводах. Предисловие в моем переводе только что напечатано в 11-м номере "Новой Польши" (2013, №11). Это не первый и, надеюсь, не последний мой перевод из Милоша после выхода "Моего Милоша".

Я намеренно выдернула цитату из контекста - пришло время вернуть ее в контекст:

"Польский читатель, наверное, несколько удивляется, что международное признание выпало поэту, использующему традиционный стих, с рифмами и разделением на строфы, то есть не только не "авангардному", но еще и чрезвычайно трудному для перевода на иностранные языки. Изысканность Бродского в рифмовке, почти ужасающая, как бы игра в воздвижение себе препятствий, чтобы затем их преодолевать, составляла существенную черту этой поэзии-игры. В то же время ошибочно было бы называть его старомодным поэтом. На мой взгляд, следует принять во внимание два фактора. Польский язык не слишком хорошо себя чувствует в метрическом корсете, что связано с его постоянным ударением, поэтому переворот в версификации, совершившийся еще в межвоенное двадцатилетие, можно сказать, отвечал его природе. Да и рифмы (не будем говорить о поэтах с исключительной изобретательностью в этом отношении, таких как Станислав Баранчак) часто производят в нем впечатление монотонности или сигнализируют, что поэт занимается стилизацией под стихи иной эпохи. Зато русский язык с изменчивым и притом сильным, по преимуществу ямбическим ударением, кажется, по своей природе стремится к метрическому стихосложению. Выдающиеся русские модернисты не писали "свободным стихом" - наоборот, избыток зачастую смелых метафор они затягивали в корсет строфы".

Как мы видим, если "польский читатель удивляется", то Милош отнюдь не удавлен и хорошо объясняет удивленному читателю разницу между польским и русским стихосложением. Однако чтобы объяснить, почему же Бродский нашел международное признание, мало сказать об изысканности его рифмовки (тем более что в переводах эта изысканность чаще всего пропадает). Милош идет дальше. Начав свое предисловие словами: "Обычно мы уделяем слишком мало внимания тому, с каким трудом доходит до нас голос поэта в конце XX века", - Милош переходит к описанию реального, конкретного голоса Бродского, читающего свои стихи:

"Это поразительная мелопея, пение-плач, которое бежит через рифмы, расплавляя их в почти постоянных анжамбеманах, чтобы в начале каждой следующей строфы энергично взвиться и повторять тот же ритмический образец в несколько иной тональности. Слушатели не могут устоять перед мыслью о той нематериальной стране, без времени и пространства, в которой живут сочинения Гайдна или Моцарта, узнаваемые по нескольким тактам на фоне шума радиостанций. В поэзии Бродского есть похожая черта, позволяющая ей сопротивляться избытку фоновых слов, как бы мы эту черту ни назвали: аскезой, дисциплиной или еще как-нибудь".

Сделаем первую замету: из слушанья живого голоса Бродского Милош извлекает присущую его поэзии аскезу, или дисциплину ("или еще как-нибудь"). Не удивительно, что следующим определением свойств поэзии Бродского назван классицизм:

"Архитектура Петербурга как бы конденсирует один период истории Европы, и под пером Бродского является слово "классицизм". Хотя его трудно применить к поэзии нового времени, это слово полезно, указывая на привязанность к пропорции и мере. По существу Бродский, хорошо знакомый с переворотами в искусстве нашего столетия, весьма выборочен в пользовании свободой, предоставленной этим искусством".

Следующее, что отмечает в поэзии Бродского Милош, - его специфическое отношение к политике (которое, замечу, не остается без связи с вышеотмеченным "классицизмом"):

"Поэзия его - личная и философская, затрагивающая политику, только если там найдется тема, согласующаяся с его постоянным размышлением о человеке. Мы находим в ней сознательное стремление к очищению языка от официальной болтовни, направленной на то, чтобы заслонять правду. Если в ней появляются вопросы государства, то они показаны как часть печального и гротескного опыта человечества, с частыми отсылками к истории Греции, Персии, Китая, Рима. Вместо новой лексики возвращаются испытанные, недвусмысленные слова: империя, тиран, раб".

И о том же по-другому, ближе к концу предисловия:

"Несмотря на некоторое число стихотворений, продиктованных нравственным сопротивлением, например о военном положении в Польше и о вторжении в Афганистан, Бродский, как я уже сказал, не занимается политикой и вполне оправдывает надежды Александра Вата, который считал, что лучший путь для русских писателей - "оторваться от противника". Тем самым, рассуждал он, они укрепят зону существующего, вместо того чтобы позволить идеологам затянуть себя в их зону небытия".

А еще Милош пишет о Бродском - коротко изложив польскому читателю его биографию - то, что мне кажется особенно важным для моих сегодняшних размышлений над его, Милоша, посмертной книгой:

"Важной чертой его характера - важной для его творческого пути - я считаю дерзость, ту самую, которая повелела ему, пятнадцатилетнему, выйти из класса и больше никогда в школу не возвращаться".

Милош, правда, называет эту дерзость только чертой характера Бродского - правда, важной для его творческого пути. Однако отсюда один шаг, полшага до осознания дерзости как составляющей в поэзии и поэтике Бродского. Он всегда дерзал - с риском растерять былых почитателей, поклонников "раннего Бродского", с риском породить новых эпигонов, перенимающих его поэтические ужимки, но не проникающих в ту глубину, окунувшись в которую они могли бы вынырнуть самими собой.

Если кому-то не нравится мое определение поэтики посмертной книги Милоша как "поэтики хулиганства", охотно заменю его на "поэтика дерзости". Текст Милоша о Бродском навел меня на это.

Позвольте мне завершить это выступление одним из недавно мною переведенных стихотворений Милоша = "Стесняюсь".

Сначала прочитаю оригинал, чтобы вы на слух убедились, что в нём есть чуть заметный уклон в метрику:

Wstydze sie ukladac wiersze

az powie to dobry wiersz.

tak zeby nikt przytomny

nie zyczyl sobie mnie slyszec.

Я позволила себе этот уклон усилить и сделать перевод почти метрическим. Кстати, сравнивая польское и русское стихосложение, Милош обошел стороной вопрос клаузулы. Как известно, в польских словах ударение практически всегда падает на предпоследний слог, поэтому польские клаузулы по преимуществу женские, мужские только в односложных словах, а остальных и вовсе нету. В переводе стихов на русский всегда есть возможность поиграть на клаузулах, что я в этом переводе и сделала.

Источник:

www.cogita.ru

Наталья Горбаневская Мой Милош в городе Краснодар

В этом интернет каталоге вы можете найти Наталья Горбаневская Мой Милош по доступной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть похожие книги в группе товаров Прочее (Книги). Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка осуществляется в любой населённый пункт РФ, например: Краснодар, Красноярск, Томск.