Каталог книг

Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Любовь и свобода

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Мальчишка Максим Каммерер, попав на Саракш, очень мало увидел и ещё меньше понял. Намного больше видел и понимал Странник, но - тоже далеко не всё. А вокруг них была целая планета. Война, переворот, кризис, неведомый катаклизм... Эта книга предлагает посмотреть на затерянную в далёкой-далёкой галактике планету не через оптику пришельцев, а глазами ее коренных обитателей - мальчишек из шахтёрского поселка. Небольшой приграничный городок Бештоун. Лето, каникулы... Только что, непонятно чем, закончилась далёкая Хонтийская война, и теперь неспокойно на пандейский границе. На всякий случай детей из города вывозят подальше - в летний лагерь. Здесь их и застаёт необъяснимая катастрофа - все взрослые либо теряют волю, либо сходят с ума. Детям и подросткам приходится самим бороться за выживание в мире, внезапно ставшем смертельно опасным...

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Лазарчук А., Успенский М. Любовь и свобода. Из цикла Лазарчук А., Успенский М. Любовь и свобода. Из цикла "Весь этот джакч" 517 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Любовь и свобода Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Любовь и свобода 447 р. bookvoed.ru В магазин >>
Успенский, Михаил Глебович Богатыристика Кости Жихарева Успенский, Михаил Глебович Богатыристика Кости Жихарева 264 р. bookvoed.ru В магазин >>
Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Посмотри в глаза чудовищ Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Посмотри в глаза чудовищ 1705 р. bookvoed.ru В магазин >>
Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Соль Саракша Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Соль Саракша 334 р. bookvoed.ru В магазин >>
Михаил Успенский, Андрей Лазарчук Любовь и свобода Михаил Успенский, Андрей Лазарчук Любовь и свобода 234 р. ozon.ru В магазин >>
Михаил Успенский Любовь и свобода Михаил Успенский Любовь и свобода 149 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Книга Гиперборейская чума - Лазарчук Андрей Геннадьевич, Успенский Михаил Глебович, Ирина Андронати

Гиперборейская чума О книге "Гиперборейская чума"

Это не продолжение знаменитого романа "Посмотри в глаза чудовищ". Но тень Николая Гумилева все равно не раз появляется на его страницах. Потому что у этих книг общее время. Общее прошлое. Общее настоящее. И, возможно, общее будущее. Возможно - потому что будущее создается именно на этих страницах. Возможно - потому что невозможного для его героев, кажется, не бывает.

Роман был номинирован на Букеровскую премию.

На нашем сайте вы можете скачать книгу "Гиперборейская чума" Лазарчук Андрей Геннадьевич, Успенский Михаил Глебович, Ирина Андронати. Андрей Лазарчук., А. Лазарчук бесплатно и без регистрации в формате fb2, rtf, epub, pdf, txt, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

Скачать книгу Мнение читателей

Как и все книги Лазарчука, читается запоем, главное вчитаться.

В общем, надеюсь на третью книгу - что она наконец все объяснит) Да, несмотря на всю эту вязкую кашу с событиями и невнятным сюжетом - книга почему-то вполне читабельна

Источник:

avidreaders.ru

Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Любовь и свобода загрузить литературу fb2, txt, pdf, mobi

www.dom-skool.ru Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Любовь и свобода

Война, переворот, кризис, неведомый катаклизм. Мальчишка Максим Каммерер, попав на Саракш, очень мало увидел и ещё меньше понял. Детям и подросткам приходится самим бороться за выживание в мире, внезапно ставшем смертельно опасным. Лето, каникулы. Только что, непонятно чем, закончилась далёкая Хонтийская война, и теперь неспокойно на пандейский границе? Здесь их и застаёт необъяснимая катастрофа - все взрослые либо теряют волю, либо сходят с ума? А вокруг них была целая планета. Эта книга предлагает посмотреть на затерянную в далёкой-далёкой галактике планету не через оптику пришельцев, а глазами ее коренных обитателей - мальчишек из шахтёрского поселка. Намного больше видел и понимал Странник, но - тоже далеко не всё. На всякий случай детей из города вывозят подальше - в летний лагерь. Небольшой приграничный городок Бештоун.

Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Любовь и свобода Загрузили 94

Еще по теме

Давид Чумертов Ассистент дьявола. Научно-фантастический роман

Зеленина, Лидия Михайловна, Хохлова, Татьяна Евгеньевна Русский язык. Дидактический материал. 4 класс: пособие для учащихся общеобразоват. организаций

Шамба Т., Кокин В., Шамба Н. Нотариат в РФ Учеб.

Универсальный русско-турецкий разговорник

Марон, Абрам Евсеевич, Марон, Евгений Абрамович Физика. 7кл.Дидакт.мат.(Марон А.Е.,Марон Е.А.) ВЕРТИКАЛЬ

Источник:

dom-skool.ru

Любовь и свобода, Андрей Лазарчук и Лазарчук Андрей Геннадьевич

Любовь и свобода

Книга «Любовь и свобода» авторов Андрей Лазарчук, Лазарчук Андрей Геннадьевич, Успенский Михаил Глебович оценена посетителями КнигоГид, и её читательский рейтинг составил 2.75 из 5.

Для бесплатного просмотра предоставляются: аннотация, публикация, отзывы, а также файлы на скачивания.

В нашей онлайн библиотеке произведение Любовь и свобода можно скачать в форматах epub, fb2, pdf, txt, html или читать онлайн.

Работа авторов Андрей Лазарчук, Лазарчук Андрей Геннадьевич, Успенский Михаил Глебович «Любовь и свобода» принадлежит к жанру «Утопия и антиутопия, социальная фантастика».

Онлайн библиотека КнигоГид непременно порадует читателей текстами иностранных и российских писателей, а также гигантским выбором классических и современных произведений. Все, что Вам необходимо — это найти по аннотации, названию или автору отвечающую Вашим предпочтениям книгу и загрузить ее в удобном формате или прочитать онлайн.

Похожие книги Другие произведения автора Добавить отзыв

Скачать файл в формате

Все книги на сайте представлены исключительно в ознакомительных целях. После скачивания книги и ознакомления с ее содержимым Вы должны незамедлительно ее удалить. Копируя и сохраняя текст книги, Вы принимаете на себя всю ответственность, согласно действующему законодательству об авторских и смежных правах.

Уважаемый пользователь!

Администрация сайта призывает своих посетителей приобретать книги только легальным путем.

  • Пользовательское соглашение
© Все права защищены, НКО «KnigoGid»

Согласно правилам сайта, пользователям запрещено размещать произведения, нарушающие авторские права. Портал КнигоГид не инициирует размещение, не определяет получателя, не утверждает и не проверяет все загружаемые произведения из-за отсутствия технической возможности.

Оформить e-mail подписку на рассылку новинок и новостей портала.

Вход на сайт

Авторизация/регистрация через социальные сети в один клик:

Дорогой читатель!

Книжный Гид создавался как бесплатный книжный проект, на котором отсутствуют платные подписки и различные рекламные баннеры.

Мы хотели бы остаться тем проектом, которым Вы нас знаете – с доступными для бесплатного скачивания книгами и отсутствием рекламы. Нам крайне необходима Ваша финансовая помощь для развития проекта.

Пожалуйста, поддержите нас своим посильным пожертвованием!

Источник:

knigogid.ru

Андрей Геннадьевич Лазарчук Михаил Глебович Успенский Эта книга

Андрей Геннадьевич Лазарчук Михаил Глебович Успенский Эта книга

Коминта похоронили в Ехегнадзоре. За годы войны здесь научились не спрашивать об обстоятельствах явно насильственных смертей.

На кладбище Надежда подошла к Николаю Степановичу, обняла неловко и заплакала – впервые за эти дни… Ашхен же сказала, подбоченясь и выставив вперед ногу: «Я всегда говорила, что вот этим все и кончится!» – как будто речь шла не более чем о визите в вытрезвитель. Потом она хлопотала деловито, лишь изредка замирая и наклоняя голову – будто прислушиваясь к незримому суфлеру…

Индейцы были строги. Семен и Саша присматривали за ними со стороны, и к этому следовало привыкать. Ко многому следовало теперь привыкать… А может, и не только привыкать – если учесть взгляды, бросаемые Тиграном на Надежду.

Как все цвело вокруг.

– В красивом месте будет лежать… – с завистью сказал Тигран.

Все возвращалось… да, все возвращалось. Как в потоке людей на улице все чаще попадались лица из давней позапрошлой жизни, из тринадцатого года… Он стал думать об этом – просто для того, чтобы не думать больше ни о чем. Но – не помогало…

«День Победы, День Победы, День Победы. » – у кого-то из соседей работало радио, а здесь, на экране телевизора с выключенным звуком, Ельцин выступал на митинге, и за его спиной, перекрещенная лучами прожекторов, замерла валькирия с мечом, напомнив вдруг собой о странной балладе Отто Рана. Спасибо, Отто, подумал Николай Степанович, если бы не ты…

Интересно, что напишет Бортовой? Он уже порывался обсудить кое-какие детали из жизни крысиной мафии, но его опохмелили, посадили в самолет и отправили домой.

Ашхен постояла в дверях кухни, посмотрела, вздохнула, повернулась…

– Сиди уж. Там Светланка плачет, боится.

Ничего не было слышно, ничего, кроме дождя.

– Ашхен, побудь минутку. Я…

– Он так хотел, – сказала Ашхен. – Что я могла сделать? Он сам так хотел. Не казни себя, Коля… Твои уже, наверное, скоро будут на месте. Поезжай.

Час назад позвонил Атсон, сказал, что он и Блазковиц вылетают с Энни и Стефаном из Чикаго в Миннеаполис, все веселы и здоровы, соскучились… Надо встречать.

Филю не видел сто лет…

Сволочи, сказал Николай Степанович ящерам. Вы перебили друг друга, а потом те, кто остался, издохли в своих гробах. И все-таки вы сумели излить в мир столько яду, что он действует и до сих пор, и будет действовать еще тысячи лет…

Как бы я хотел просто жить. Просто жить самыми банальными заботами… вы ведь мне…

Он не стал додумывать эту мысль: знал, что все равно не додумает до конца. Потому что нет его, этого конца.

Из кармана он достал смявшуюся пачку турецких папирос, выковырял одну не самую развалившуюся, похлопал по карманам в поисках зажигалки. В плаще… На газовой плите – коробок спичек. «Красная книга – степной орел». Он зажег спичку, но не прикурил, а стал почему-то смотреть на огонек. Потом осторожно положил спичку в пепельницу: срезанный верх сталагмита, в котором капли за многие столетия выдолбили чашеобразное углубление. Спичка догорала, и он положил в огонек еще одну. Потом еще. И еще. Крошечный костер горел среди бескрайней равнины…

Костя, иссиня-белый, с руками, забинтованными до плеч, тихо прошел мимо Ашхен и присел за стол. Потом подошел Брюс. Потом Илья, ведя за плечи Светлану. Голова ее, руки, грудь – все было в бинтах, и до сих пор сочилась сукровица. Потом тихо пришла белая собака с черными кругами вокруг глаз – подруга Гусара. И Ашхен сделала шаг вперед…

А потом раздался звонок в дверь.

Ты вернешься после пяти недель

Приключений в чужом краю

В цитадель отчизны, в ее скудель,

В неподвижную жизнь мою.

Разобравшись в записях и дарах

И обняв меня в полусне,

О каких морях, о каких горах

Ты наутро расскажешь мне!

Но на все, чем дразнит кофейный Юг

И конфетный блазнит Восток,

Я смотрю без радости, милый друг,

И без зависти, видит Бог.

И пока дождливый, скупой рассвет

Проливается на дома,

Только то и смогу рассказать в ответ,

Как сходил по тебе с ума.

Не боясь окрестных торжеств и смут,

Но не в силах на них смотреть,

Ничего я больше не делал тут

И, должно быть, не буду впредь.

Я вернусь однажды к тебе, Господь,

Демиург, Неизвестно Кто,

И войду, усталую скинув плоть,

Как сдают в гардероб пальто.

И на все расспросы о грузе лет,

Что вместила моя сума,

Только то и смогу рассказать в ответ,

Как сходил по тебе с ума.

Я смотрю без зависти – видишь сам —

На того, кто придет потом.

Ничего я больше не делал там

И не склонен жалеть о том.

И за эту муку, за этот страх,

За рубцы на моей спине —

О каких морях, о каких горах

Ты наутро расскажешь мне!

И если есть предел времен,

То зыбкий их объем

Меж нами так распределен,

Чтоб каждый при своем.

Я так и вижу этот жест,

Синклит на два десятка мест,

Свечу, графин, парчу, —

Среду вручают, точно крест:

По силам, по плечу.

Нас разбросали по Земле —

Опять же неспроста, —

И мы расселись по шкале,

Заняв свои места.

Грешно роптать, в конце концов:

Когда бы душный век отцов

Достался мне в удел,

Никто бы в груде мертвецов

Меня не разглядел.

Кто был бы я средь этих морд?

Удача, коли бард…

Безумства толп, движенье орд,

Я так же там непредставим,

Как в адской бездне херувим,

Как спящий на посту,

Иль как любавичский Рувим,

А мне достался дряхлый век —

Пробел, болото, взвесь,

Седое небо, мокрый снег,

И я уместен здесь:

Не лютня, но и не свисток,

Не милосерден, не жесток,

Не молод и не стар —

Сверчок, что знает свой шесток,

Но все же не комар.

…Ах, если есть предел времен,

Последний, тайный час, —

То век грядущий припасен

Для тех, кто лучше нас.

Наш хлеб трудней, словарь скудней,

Они нежны для наших дней,

Они уместней там,

Где стаи легких времирей

Порхают по кустам.

Там нет ни ночи, ни зимы,

Ни внешнего врага.

Цветут зеленые холмы

Страдают разве что поэт

Да старец, после сотни лет

Там, может быть, и смерти нет —

Не все же ей царить!

…Но нет предела временам

Не век подлаживался к нам,

А мы, увы, к нему.

В иные-прочие года,

Когда косматая орда

Имела все права, —

Я был бы тише, чем вода,

И ниже, чем трава.

Я потому и стал таков —

Признать не премину, —

Что на скрещении веков

Не стал при жизни умирать,

И начал кое-что марать,

И выражаться вслух,

И отказался выбирать

Из равномерзких двух.

И запретил себе побег

И уклоненье вбок, —

А как я понял, что за век, —

Об этом знает Бог.

И не мечтал ли в восемь лет

Понять любой из нас,

Откуда ведает брегет,

Который нынче час?

Снова таянье, маянье, шорох,

Лень и слабость начала весны:

Словно право в пустых разговорах

Нечувствительно день провести.

Хладноблещущий мрамор имперский,

Оплывая, линяя, гния,

Превратится в тупой, богомерзкий,

Но живительный пир бытия.

На свинцовые эти белила,

На холодные эти меха

Поднимается равная сила

(Для которой я тоже блоха).

В этом есть сладострастие мести —

Наблюдать за исходами драк,

И подпрыгивать с визгом на месте,

И подзуживать: так его, так!

На Фонтанке, на Волге и Каме,

Где чернеют в снегу полыньи,

Воздается чужими руками

За промерзшие кости мои.

Право, нам ли не ведать, какая

Разольется вселенская грязь,

Как зачавкает дерн, размокая,

Снежно-талою влагой давясь?

Это пир пауков многоногих,

Бенефис комаров и червей.

Справедливость – словцо для убогих.

Равновесие – это верней.

Это оттепель, ростепель, сводня,

Сор и хлам на речной быстрине,

Это страшная сила Господня,

Что на нашей пока стороне.

Мне приснилась война мировая —

Может, третья, а может, вторая,

Где уж там разобраться во сне,

В паутинном плетении бреда…

Помню только, что наша победа —

Но победа, не нужная мне.

Серый город, чужая столица.

Победили, а все еще длится

Безысходная скука войны.

Взгляд затравленный местного люда.

По домам не пускают покуда,

Но и здесь мы уже не нужны.

Вяло тянутся дни до отправки.

Мы заходим в какие-то лавки —

Враг разбит, что хочу, то беру.

Отыскал земляков помоложе,

Москвичей, из студенчества тоже.

Все они влюблены в медсестру.

В ту, что с нами по городу бродит,

Всеми нами шутя верховодит,

Довоенные песни поет,

Шутит шутки, плетет отговорки,

Но пока никому из четверки

Предпочтения не отдает.

Впрочем, я и не рвусь в кавалеры.

Дни весенние дымчато-серы,

Первой зеленью кроны сквозят.

Пью с четверкой, шучу с медсестрою,

Но особенных планов не строю —

Все гадаю, когда же назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно.

Дан приказ, отправляемся завтра.

Ночь последняя, пьяная рать,

Нам в компании странно и тесно,

И любому подспудно известно —

Нынче ей одного выбирать.

Мы в каком-то разграбленном доме.

Все забрали солдатики, кроме

Книг и мебели – старой, хромой,

Да болтается рваная штора.

Все мы ждем, и всего разговора —

Что теперь уже завтра домой.

Мне уйти бы. Дурная забава.

У меня ни малейшего права

На нее, а они влюблены,

Я последним прибился к четверке,

Я и стар для подобной разборки,

Пусть себе! Но с другой стороны —

Позабытое в страшные годы

Чувство легкой игры и свободы,

Нараставшее день ото дня:

Почему – я теперь понимаю.

Чуть глаза на нее поднимаю —

Ясно вижу: глядит на меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство.

На меня с неприязнью косятся:

Предпочтенье всегда на виду.

Переглядываясь и кивая,

Сигареты туша, допивая,

Произносят: «До завтра», «Пойду».

О, какой бы мне жребий ни выпал —

Взгляда женщины, сделавшей выбор,

Не забуду и в бездне любой.

Все, выходит, всерьез, – но напрасно:

Ночь последняя, завтра отправка,

Больше нам не видаться с тобой.

Сколько горькой любви и печали

Разбудил я, пока мы стояли

На постое в чужой стороне!

Обреченная зелень побега.

Это снова победа, победа,

Но победа, не нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий,

В это пламя подбрасывал щепки?

Что взамен я тебе отдаю?

Слишком долго я, видно, воюю.

Как мне вынести эту живую,

Жадно-жаркую нежность твою?

И когда ты заснешь на рассвете,

Буду долго глядеть я на эти

Стены, книги, деревья в окне,

Вспоминая о черных пожарах,

Что в каких-то грядущих кошмарах

Будут вечно мерещиться мне.

А наутро пойдут эшелоны,

И поймаю я взгляд уязвленный

Оттесненного мною юнца,

Что не выгорел в пламени ада,

Что любил тебя больше, чем надо, —

Так и будет любить до конца.

И проснусь я в московской квартире,

В набухающем горечью мире,

С непонятным томленьем в груди,

В день весенний, расплывчато-серый, —

С тайным чувством превышенной меры,

С новым чувством, что все позади —

И война, и любовь, и разлука…

Облегченье, весенняя скука,

Бледный март, облака, холода

И с трудом выразимое в слове

Ощущение чьей-то любови —

Той, что мне не вместить никогда.

Ведь прощаем мы этот Содом

Словоблудья, раденья, разврата —

Ибо знаем, какая потом

На него наступила расплата.

Им Отчизна без нас воздает.

Заигравшихся, нам ли карать их —

Гимназистов, глотающих йод

И читающих «Пол и характер»,

Гимназисток, курсисток, мегер,

Фам-фаталь – воплощенье порока,

Неразборчивый русский модерн

Пополам с рококо и барокко.

Ведь прощаем же мы моветон

В их пророчествах глада и труса, —

Ибо то, что случилось потом,

Оказалось за рамками вкуса.

Ведь прощаем же мы Кузмину

И его недалекому другу

Ту невинную, в общем, вину,

Что сегодня бы стала в заслугу.

Бурно краток, избыточно щедр,

Бедный век, ученик чародея

Вызвал ад из удушливых недр

И глядит на него, холодея.

И гляжу неизвестно куда,

Размышляя в готическом стиле —

Какова ж это будет беда,

За которую нас бы простили.

Ключом не мысля овладеть,

Ни сквозь окошко подглядеть,

Ни зренье робкое продеть

В глазок замочный, —

Устав в неведенье страдать,

Берусь по почерку гадать,

Хоть это опыт, так сказать,

О этот почерк! О позер!

Виньетка, вымарка, узор,

Мелькают контуры озер,

Рельефы пустошей, столиц,

Черты сливающихся лиц,

Мокриц, блудниц, бойниц, больниц…

В нем полноправно прижилась

Колючей проволоки вязь,

В нем дышит ярость, накалясь

Из четких «т» торчит топор,

И «о» нацелились в упор;

Он неразборчив до сих пор,

Любя поврозь талант и вкус,

Я мало верю в их союз

(Как верят, может быть, француз

Иль немец хмурый):

Ты пишешь левою ногой,

Пургой, нагайкой, кочергой,

Ты занимаешься другой

Ты ценишь сильные слова

И с бою взятые права.

Перед тобою все – трава,

К бойцам, страшащимся конца,

Ты также не склонишь лица.

Ты мучим званием отца,

Во избежание вранья

Я всех сужу по букве «я»,

Что смотрит, вызов затая,

В ней откровенье всех творцов

И проговорка всех писцов,

И лишь она, в конце концов,

Вот ковыляет, чуть жива,

На тонких ножках голова,

Хрома на обе и крива,

Как пес травимый,

Но что за гордость, Боже мой,

В ее неловкости самой,

В ее отдельности прямой,

По ней-то судя, по кривой,

Что, как забытый часовой,

Торчит над топью и травой

Мы, если стену пробурить

И чай покрепче заварить,

Найдем о чем поговорить

При личной встрече.

По вечерам приморские невесты

Выходят на высокие балконы.

Их плавные, замедленные жесты,

Их томных шей ленивые наклоны —

Все выдает томление, в котором

Пресыщенность и ожиданье чуда:

Проедет гость-усач, окинет взором,

Взревет мотором, заберет отсюда.

Они сидят в резной тени акаций,

Заполнив поздний час беседой вялой,

Среди почти испанских декораций

(За исключеньем семечек, пожалуй).

Их волосы распущены. Их руки

Опущены. Их дымчатые взгляды

Полны надежды, жадности и скуки.

Шныряют кошки, и поют цикады.

Я не пойму, как можно жить у моря —

И рваться прочь. Как будто лучше где-то.

Нет, только здесь и сбрасывал ярмо я,

Где так тягуче медленное лето.

Кто счастлив? – тот, кто, бросив чемоданы

И мысленно послав хозяйку к черту,

Сквозь тени, розы, лозы и лианы

Идет по двухэтажному курорту!

Когда бы от моей творящей воли

Зависел мир – он был бы весь из пауз.

Хотел бы я любви такой Ассоли,

Но нужен ей, увы, не принц, а парус.

Ей так безумно хочется отсюда,

Как мне – сюда. Не в этом ли основа

Курортного стремительного блуда —

Короткого, томительного, злого?

А местные Хуаны де Маранья

Слоняются от почты до аптеки.

У них свое заветное желанье:

Чтоб всяк заезжий гость исчез навеки!

Их песни – вопли гордости и боли,

В их головах – томление и хаос,

Им так желанны местные Ассоли,

Как мне – приморье, как Ассоли – парус!

Но их удел – лишь томный взгляд с балкона,

Презрительный, как хлещущее «never»,

И вся надежда, что в конце сезона

Приезжие потянутся на север.

О, душный вечер в городе приморском,

Где столкновенье страсти и отказа,

Где музыка, где властвует над мозгом

Из песенки прилипчивая фраза,

Где сладок виноград, и ветер солон,

И вся гора – в коробочках строений,

И самый воздух страстен, ибо полон

Среди пустого луга,

В медовой дымке дня

Лежит моя подруга,

Свернувшись близ меня.

Цветет кипрей, шиповник,

И я, ее любовник,

Уснул в траве густой.

Она глядит куда-то

Поверх густой травы,

Поверх моей косматой

Из центробежных сил

Размечет нас, ломая

Остатки наших крыл.

Пока я сплю блаженно,

Она глядит туда,

Где адская геенна

Объятье на крыльце,

И долгие разлуки,

И вечная – в конце.

Пока ее геенной

Пугает душный зной —

Мне снится сон военный,

Но сны мои не вещи,

В них предсказаний нет.

Мне снятся только вещи,

И запахи, и цвет.

Мне снится не разлука,

А заросли, излука

И, может быть, она.

И этот малахитный

Ковер под головой —

С уходом в цвет защитный,

Мне снятся автоматы,

В Москве взрывают наземный транспорт – такси,

троллейбусы, все подряд.

В метро ОМОН проверяет паспорт у всех, кто черен

И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит тоска.

При виде каждой забытой сумки водитель требует

О том, кто принял вину за взрывы, не знают точно,

Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,

Как гнев Господень. И потому-то Москву колотит

Уже давно бы взыграла смута, но против промысла

И чуть затлеет рассветный отблеск на синих окнах

Юнец, нарочно ушедший в отпуск, встает с постели.

Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря в свою судьбу,

Он резво прыгает в тот троллейбус, который движется

И дальше кружится по бульварам («Россия» – Пушкин – Арбат – пруды) —

Зане юнец обладает даром спасать попутчиков от беды.

Плевать, что вера его наивна. Неважно, как там его зовут.

Он любит счастливо и взаимно, и потому его не взорвут.

Его не тронет волна возмездий, хоть выбор жертвы

Он это знает и ездит, ездит, храня любого, кто рядом

Он едет мимо пятнистых скверов, где визг играющих

Ласкает уши пенсионеров и греет благостных алкашей,

Смешно целующихся подростков, смешно серьезных

Он едет мимо родных идиллий, где цел дворовый жилой уют,

Вдоль тех бульваров, где мы бродили, не допуская,

И как бы там ни трудился Хронос, дробя асфальт и грызя гранит,

Глядишь, еще и теперь не тронут: чужая молодость охранит.

…Едва рассвет окровавит стекла и город высветится опять,

Во двор выходит старик, не столько уставший жить,

как уставший ждать.

Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший некогда гнев Творца,

Он ждет прощения, но Создатель не шлет за ним своего гонца.

За ним не явится никакая из караулящих нас смертей.

Он суше выветренного камня и древней рукописи желтей.

Он смотрит тупо и безучастно на вечно длящуюся игру,

Но то, что мучит его всечасно, впервые будет служить добру.

Он едет мимо крикливых торгов и нищих драк

за бесплатный суп,

Он едет мимо больниц и моргов, гниющих свалок, торчащих труб,

Вдоль улиц, прячущих хищный норов в угоду юному лопуху,

Он едет мимо сплошных заборов с колючей проволокой вверху,

Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого

Где каждый выкрик равно позорящ для тех, кто слушает

Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует наглый

Он едет мимо всего того, чем согласно брезгуют жизнь

Как ангел ада, он едет адом – аид, спускающийся в Аид, —

Храня от гибели всех, кто рядом (хоть каждый верит,

Вот так и я, примостившись между юнцом и старцем,

Таю отчаянную надежду на то, что все это так и есть:

Пока я им сочиняю роли, не рухнет небо, не ахнет взрыв,

И мир, послушный творящей воле, не канет в бездну, пока я жив.

Ни грохот взрыва, ни вой сирены не грянут разом, Москву глуша,

Покуда я бормочу катрены о двух личинах твоих, душа.

Теплый вечер холодного дня.

Ветер, оттепель, пенье сирены.

Не дразни меня, хватит с меня,

Мы видали твои перемены!

Не смущай меня, оттепель. Не

Обольщай поворотами к лету.

Я родился в холодной стране.

Честь мала, но не трогай хоть эту.

Только трус не любил никогда

Этой пасмурной, брезжущей хмури,

Голых веток и голого льда,

Голой правды о собственной шкуре.

Я сбегу в этот холод. Зане

От соблазнов, грозящих устоям,

Мы укроемся в русской зиме:

Здесь мы стоим того, чего стоим.

Вот пространство, где всякий живой,

Словно в пику пустому простору,

Обрастает тройной кожурой,

Обращается в малую спору.

Ненавижу осеннюю дрожь

На границе надежды и стужи:

Не буди меня больше. Не трожь.

Сделай так, чтобы не было хуже.

Там, где вечный январь на дворе,

Лед по улицам, шапки по крышам,

Там мы выживем, в тесной норе,

И тепла себе сами надышим.

Как берлогу, поземку, пургу

Не любить нашей северной музе?

Дети будут играть на снегу,

Ибо детство со смертью в союзе.

Здравствуй, Родина! В дали твоей

Лучше сгинуть как можно бесследней.

Приюти меня здесь. Обогрей

Стужей гибельной, правдой последней.

Ненавистник когдатошний твой,

Сын отверженный, враг благодарный, —

Только этому верю: родной

Тьме египетской, ночи полярной.

Я слышал, особо ценится средь тех, кто бит и клеймен,

Пленник (и реже – пленница), что помнит много имен.

Блатные не любят грамотных, как большая часть страны,

Но этот зовется «Памятник», и оба смысла верны.

Среди зловонного мрака, завален чужой тоской,

Ночами под хрип барака он шепчет перечень свой:

Насильник, жалобщик, нытик, посаженный без вины,

Сектант, шпион, сифилитик, политик, герой войны,

Зарезал жену по пьяни, соседу сарай поджег,

Растлил племянницу в бане, дружка пришил за должок,

Пристрелен из автомата, сошел с ума по весне…

Так мир кидался когда-то с порога навстречу мне.

Вся роскошь воды и суши, как будто в последний раз,

Ломилась в глаза и уши: запомни и нас, и нас!

Летели слева и справа, кидались в дверной проем,

Толкались, борясь за право попасть ко мне на прием,

Как будто река, запруда, жасмин, левкой, резеда —

Все знали: вырвусь отсюда; не знали только, куда.

Как будто я был отмечен печатью нездешних благ, —

Ответить мне было нечем, но я им сходил и так.

– Меж небом, водой и сушей мы выстроим зыбкий рай,

Но только смотри и слушай, но только запоминай!

Я дерево в центре мира, я куст с последним листом,

Я инвалид из тира, я кот с облезлым хвостом,

А я – скрипучая койка в дому твоей дорогой,

А я – троллейбус такой-то, возивший тебя к другой,

А я, когда ты погибал однажды, устроил тебе ночлег —

И канул мимо, как канет каждый. Возьми и меня

А мы – тончайшие сущности, сущности, плоти

Мы резвиться сюда отпущены из сияющей вышины,

Мы летим в ветровом потоке, нас несет воздушный прибой,

Нас не видит даже стоокий, но знает о нас любой.

Но чем дольше я здесь ошиваюсь – не ведаю, для чего, —

Тем менее ошибаюсь насчет себя самого.

Вашей горестной вереницы я не спас от посмертной тьмы,

Я не вырвусь за те границы, в которых маемся мы.

Я не выйду за те пределы, каких досягает взгляд.

С веткой тиса или омелы голубь мой не летит назад.

Я не с теми, кто вносит правку в бесконечный реестр земной.

Вы плохую сделали ставку и умрете вместе со мной.

И ты, чужая квартира, и ты, ресторан «Восход»,

И ты, инвалид из тира, и ты, ободранный кот,

И вы, тончайшие сущности, сущности, слетавшие в нашу

Которые правил своих ослушались, открывшись мне одному.

И не замер на том пределе, за который мне хода нет,

Но когда бы соблазн величья предпочел соблазну cтыда, —

Кто бы вспомнил ваши обличья? Кто увидел бы вас тогда?

Вы не надобны ни пророку, ни водителю злой орды,

Что по Западу и Востоку метит кровью свои следы.

Вы мне отданы на поруки – не навек, не на год, на час.

Все великие близоруки. Только я и заметил вас.

Только тот тебя и заметит, кто с тобою вместе умрет —

И тебя, о мартовский ветер, и тебя, о мартовский кот,

И вас, тончайшие сущности, сущности, те, что парят, кружа,

Не выше дома, не выше, в сущности, десятого этажа,

То опускаются, то подпрыгивают, то в проводах поют,

То усмехаются, то подмигивают, то говорят: «Салют!»

Источник:

ansya.ru

Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Любовь и свобода в городе Хабаровск

В нашем каталоге вы сможете найти Лазарчук, Андрей Геннадьевич, Успенский, Михаил Глебович Любовь и свобода по доступной стоимости, сравнить цены, а также найти похожие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка товара производится в любой населённый пункт России, например: Хабаровск, Омск, Киров.