Каталог книг

Георгий Семенов Рассказы

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

«Рассказ требует особого напряжения таланта, какого-то мгновенного взрыва эмоций, колокольного какого-то звона в душе творца, звук которого не долог, но чист и прозрачен» – такую формулу творчества вывел однажды писатель Георгий Семёнов, чтобы придерживаться её всю жизнь. Видимо поэтому, после прочтения его рассказов – светлых, грустных, полных любви и сострадания к героям – в душе еще долго звучит отголосок того колокола, который заставил писателя взяться за перо. Вечером после дождя Запах сгоревшего пороха К зиме, минуя осень Луна звенит По лестнице на второй этаж Фригийские васильки

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Георгий Семенов Прохладные тени Георгий Семенов Прохладные тени 559 р. ozon.ru В магазин >>
Георгий Иванович Чулков Современники Георгий Иванович Чулков Современники 0 р. litres.ru В магазин >>
Евгений Семенов Уникум. Юмористические рассказы Евгений Семенов Уникум. Юмористические рассказы 80 р. litres.ru В магазин >>
Георгий Шенгели Как писать статьи, стихи и рассказы Георгий Шенгели Как писать статьи, стихи и рассказы 0 р. litres.ru В магазин >>
Георгий Семенов Рассказы Георгий Семенов Рассказы 99.5 р. litres.ru В магазин >>
Семенов Г. Прохладные тени. Неопубликованные рассказы, записи разных лет о времени, о друзьях и о себе Семенов Г. Прохладные тени. Неопубликованные рассказы, записи разных лет о времени, о друзьях и о себе 660 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Сергей Семенов Мама, мы не одни. Рассказы Сергей Семенов Мама, мы не одни. Рассказы 488 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать Голубой дым - Семенов Георгий Витальевич - Страница 1

Георгий Семенов Рассказы
  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 529 994
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 458 192

Повесть и рассказы

Изд-во "Современник", Москва, 1979.

Продутая южным ветром, мокрая Москва проснулась в это утро в мутном тумане, в вялом чмоканье зимней капели, и люди долго еще не гасили лампы, выгоняя мрак и утреннюю темень из своих жилищ.

Было до боли сладко, лежа в измятой постели, вспомнить в это январское утро большую яблоню-китайку, отягощенную розовыми райскими яблочками, похожими на алые ягоды черешни; вспомнить прохладный сентябрьский день и пронзительно желтый, шумный березовый лес за оградой; вспомнить просохшие тропинки в этом лесу и по какой-нибудь одной из этих тропинок, возникших в памяти, прийти опять к себе на участок, граничащий с лесом.

Прийти в ветреный день, поставить возле дома старую корзинку с черными груздями, поднять с земли холодное яблочко за длинный, как у черешни, хвостик, обтереть с его густой, сизоватой розовости землю и, предвкушая кислую сладость, зажмуриться и надкусить, чувствуя пересохшим языком холод колючего брызнувшего сока.

Вспомнить озябшие свои и раскрасневшиеся руки, умытые осенним ветром, и горячие на ощупь щеки. И снова холодные, тугие яблочки, собранные в холщовый мешок, в котором они скрипели, как снег. А в доме уже пахло горячим вареньем, остывающим в желтом медном тазу, — самым красивым и вкусным из всех варений, похожим на розовый мед, очень яркий и очень прозрачный, в котором теснились в невесомости прозрачные красные шарики, тоже наполненные медом. Стеклянно-огненно было это варенье и словно бы посверкивало глубинными рубиновыми гранями. Прозрачное яблочко надо было брать за длинный хвостик и, вынув из сиропа, класть на язык. Эти яблочки полагалось есть как весеннюю черешню, первые те ягоды, которые по баснословным ценам продают на московских рынках южные женщины и которыми лакомятся в то время дети.

Но был январь. Видение исчезло, оставив робкую надежду на повторение. Дина Демьяновна опять услышала порыв ветра, опять что-то зашипело на балконе, что-то грохнуло и словно бы прокатилось, барабаня по железу. Это у верхних соседей. Пора бы давно привыкнуть, что есть теперь верхние соседи, а у них есть такой же балкон, который они сразу же, как только въехали, одели в жесть и покрасили синей краской.

Теперь в каждый ветреный день или ночь, когда дует с юга, когда наступает оттепель, балкон этот барабанит тревожно и неожиданно, словно бы что-то рушится, не выдержав напора ветра, грохочет, падает вниз, все сметая на своем пути. Внизу есть тоже соседи, отгороженные, как и верхние, железобетонными плитами. А если смотреть в окно, то слева, за стеной, тоже соседи. И все они, снизу, сверху и за стенами, окружив семью Простяковых, жили своими какими-то заботами: чужие и совсем незнакомые люди, собравшиеся под одной крышей. В этом было что-то ненормальное: жить с людьми под одной крышей десятки лет и даже не здороваться при встрече, даже не знать — кто они и почему живут здесь. Особенно остро почувствовала это Дина Демьяновна, когда однажды в лифте с ней поздоровался деревенского вида паренек.

«Здравствуйте», — сказал он четко и внятно и даже как будто бы поклонился.

«Здравствуйте, — тут же откликнулась Дина Демьяновна и, приглядываясь, спросила: — А разве мы знакомы?»

«Нет, — ответил ей паренек и, смущенно окая, добавил: — Под одной крышей живем».

Это очень удивило Дину Демьяновну, и она, вспоминая потом, тихонечко всякий раз улыбалась, слыша и видя доброго паренька, приехавшего погостить к своим родственникам в Москву. Но надо иметь воображение, чтобы представить себе сотни людей, живущих под одной крышей громадного дома, которые бы каждый раз при встрече кланялись друг другу и говорили: «Здравствуйте». Трудно себе представить такое без улыбки. И все же Дина Демьяновна, с детства живя в трехэтажном старом домике в Замоскворечье, с трудом избавлялась от чувства, от мысли, что жить под одной крышей и совершенно не знать даже ближних своих соседей, отгороженных бетонными плитами, — ненормально. И ее угнетало это странное разъединение людей. Но вместе с тем еще один неожиданный сдвиг произошел в ее сознании, как только она переехала на эту квартиру: она почувствовала себя так, будто поселилась теперь не в доме, а в вагоне метро, грохочущем в подземном туннеле, будто бы стены, говорящие в тишине вечера чужими голосами, потолки и полы, издающие чужие шаги и чужую музыку, — вовсе не глухие бетонные плиты, обклеенные обоями, побеленные или устланные паркетом, а прозрачные стекла. И когда она по вечерам включала свет в своей комнатке, ей чудилось, будто на нее с любопытством поглядывали сквозь эти плиты незнакомые люди, которых она тоже осветила яркой своей настольной лампой. Особенно обостренно она это чувствовала в зимние месяцы, когда становились слышнее чужие голоса, шаги, музыка, ругань и смех.

Но все эти ощущения приглушились со временем, она прижилась в новом доме и только лишь иногда вспоминала с грустью доброго паренька и его смущение, когда она спросила: «А разве мы знакомы?»

В это пасмурное и сырое субботнее утро, совсем непохожее на январское, не хотелось вставать, и Дина Демьяновна слушала, как отец, глава маленького семейства Простяковых, добрейший Демьян Николаевич, говорил, поздравляя жену, милую и старенькую Танюшу, Татьяну Родионовну:

— Сегодня чудесная погода! Пахнет весной. С крыш капает, тепло. Ну просто весна! Я сегодня шёл по улице и все время думал про мимозу. Даже слышал ее запах. Весна! Всего один месяц остался. По сравнению с нашей жизнью это всего лишь вздох — один месяц, да и тот без хвостика — февраль-то.

— Один вздох, — соглашалась с ним Татьяна Родионовна. — Ты всегда умел подгонять время. Чему-чему, а торопиться научился. — И ласково целовала, а Дина Демьяновна живо представляла себе, как она подтягивалась на цыпочках к его губам. — Не успела и моргнуть.

— Ты меня неправильно понимаешь, милок,— говорил ей на это Демьян Николаевич.— Я не время, а твое плохое настроение гоню прочь.

— Теперь я знаю, где ты пропадал вчера целый день, — сказала с лукавинкой в голосе Татьяна Родионовна.

А он ей тоже с улыбкой отвечал:

— Теперь ведь нельзя пойти и купить. Надо доставать. Ты ведь знаешь, как теперь говорят: «Достал». Тебе нравится?

— Была большая очередь?

— Я не спрашиваю, сколько она стоит, Демьян, но мне она будет дороже всех остальных, потому что ты ее «достал». Спасибо, дружочек.

Опять вазочка! Дина Демьяновна улыбалась, слушая своих стариков, их разговор о вазочке, которая теперь займет в буфете свое место среди других многочисленных хрустальных вазочек всевозможных форм и оттенков, подаренных в былые годы. Сколько она помнила себя, отец всегда дарил маме на Татьянин день вазочку для цветов, конфет или варенья. У него была страсть к этим вазам и вазочкам — он долго и нудно ругался и страдал душою, если кто-нибудь нечаянно разбивал одну из них. Алчным взглядом он порой осматривал хрусталь, стоявший в буфете, на тумбочках, на столах и даже на шкафах, пересчитывал, протирал куском рваной замши, разглядывал на ярком свету, и у него поднималось настроение, когда он осторожно ставил вазочки обратно на свои места, с наслаждением созерцая их сверкание, их формы и упругие голубо-алые, бриллиантовые грани. В эти блаженные минуты он любил показывать домочадцам свое искусство: жестким пальцем, смоченным в вине или, если вина не было, в уксусе, вел по краешку вазочки, как по струне, и в какой-то момент в воздухе рождался вдруг тонкий и грустный, серебряный голос хрусталя, который властно витал по комнате и тихо замирал, вызывая на лице у Демьяна Николаевича торжествующую улыбку. Звуки были чище и гуще, чем звуки виолончели или скрипки, и чудилось всегда, будто не хрусталь звучал, не он издавал протяжный ветреный гул или звон, а сам воздух наливался звучным пением.

Источник:

www.litmir.me

Семенов Георгий Витальевич, Ридли, Книги скачать, читать бесплатно

Семенов Георгий Витальевич

Существует ли такое самобытное художественное явление — рассказ 70-х годов? Есть ли в нем новое качество, отличающее его от предшественников, скажем, от отмеченного резким своеобразием рассказа 50-х годов? Не предваряя ответов на эти вопросы, — надеюсь, что в какой-то мере ответит на них настоящий сборник, — несколько слов об особенностях этого издания. Оно составлено из произведений, опубликованных, за малым исключением, в 70-е годы, и, таким образом, перед читателем — новые страницы нашей многонациональной новеллистики. В сборнике представлены все крупные братские литературы и литературы многих автономий — одним или несколькими рассказами. Наряду с произведениями старших писательских поколений здесь публикуются рассказы молодежи, сравнительно недавно вступившей на литературное поприще.

Рассказы советских писателей

Существует ли такое самобытное художественное явление — рассказ 70-х годов? Есть ли в нем новое качество, отличающее его от предшественников, скажем, от отмеченного резким своеобразием рассказа 50-х годов? Не предваряя ответов на эти вопросы, — надеюсь, что в какой-то мере ответит на них настоящий сборник, — несколько слов об особенностях этого издания.

Оно составлено из произведений, опубликованных, за малым исключением, в 70-е годы, и, таким образом, перед читателем — новые страницы нашей многонациональной новеллистики.

В сборнике представлены все крупные братские литературы и литературы многих автономий — одним или несколькими рассказами. Наряду с произведениями старших писательских поколений здесь публикуются рассказы молодежи, сравнительно недавно вступившей на литературное поприще.

Жасмин в тени забора

Люди с того берега

Из второго тома сборника Советский рассказ

Путешествие души [Журнальный вариант]

Голубой дым

В этот сборник известного советского писателя Георгия Семенова вошли лучшие его произведения, написанные в 70-е годы прошлого столетия.

Путешествие души [Журнальный вариант]

Фригийские васильки

Он проснулся по обыкновению очень рано и, как всегда, с ясной головой, с ощущением праздности, с чувством пронзительного наслаждения, какое накатывало на него, если он просыпался в загородном доме матери.

Отраженная в чистой воде

Голые яхты у пирса покачиваются на ветру, вычерчивая мачтами в сером небе черные дуги. Металлические фалы колотят по звонким стрелам мачт, издавая звуки, похожие на перестук подкованных копыт по булыжнику. Воздух свистит в вантах, гудит и воет. От порывов ветра громче и дробнее цокающий стук скачущих коней. Крутобокие яхты переваливаются с борта на борт, бесшумно скользя, как в масле, в мутной воде гавани. Коричнево-лаковые и белые, царапают они небо колючими мачтами. У каждой из них, причаленной к пирсу, свой ритм и свое поведение, будто это живые существа зябко волнуются под осенним ветром в ожидании хозяев и прочной зимней стоянки под заснеженными брезентами. Белая яхточка, по-утиному легкая и верткая, раскачивает маятник мачты с торопливостью ходиков. Прогонистое тело соседки, горделивой в своем ореховом великолепии, валко раздвигает осклизлыми бортами маслянистую вод…

Будучи вынужденным волею обстоятельств временно прервать активную борьбу с красным интернационалом, которой я посвятил себя с первых же дней захвата власти над моей родной страной его агентами, я ни одной минуты не думал, что эта борьба закончена и что большевистский опыт будет продолжаться впредь без всякого противодействия ему со стороны здоровых элементов нации.

Вести, приходящие к нам из России, говорят за то, что ныне более чем когда-либо русский народ тяготится властью Советов и только полная невозможность в кошмарной обстановке советской действительности каких-либо организованных выступлений способствует сохранению существующего в России строя.

До сего времени красное правительство, засевшее в Кремле, пользовалось поддержкой некоторых государств, которые находили для себя выгодным существование в России правительства, интересующегося более чужими делами, чем устроением собстве…

Источник:

readli.net

Биография и книги автора Семенов Георгий Витальевич

Биография и книги автора Семенов Георгий Витальевич

СЕМЁНОВ Георгий Витальевич (12.1.1931, Москва — 30.4.1992, там же) — прозаик.

Родился и вырос на Большой Калужской улице (Ленинский проспект) в доме своего деда, известного в дореволюционной Москве мастера-краснодеревщика. С 1941 по 1943 жил в эвакуации в глухом уральском селе. В 15 лет (1946) поступил в Художественно-промышленное училище (бывшее Строгановское) и, проучившись там на отд. подготовки мастеров 3 года, стал работать лепщиком-модельщиком, получив со временем звание мастера декоративной лепки. Еще в училище увлекся охотой, которая стала его «утехой» на многие годы. С 1949 по 1955 работал на стройках Москвы и Ангарска. Писать начал поздно, не мечтая в юности о лит. поприще: хотелось стать оперным певцом (пропадал в Большом театре, выстаивая ночи напролет за билетами), художником-живописцем,— а стал лепщиком. Рассказик «Как стрекоза Ромку учила» (первая проба пера) легко напечатался в журнале «Мурзилка». Нужны были деньги: профессия лепщика уходила в прошлое. Казалось,— вот она, жар-птица! Но только через 7 лет, окончив Литературный институт (1955-1960) и помыкавшись по редакциям, опубликовал первые свои 5 рассказов в журнале «Знамя» под общим заголовком «На Волге». С этими рассказами в 1962 был принят в СП, а спустя 2 года вышел первый сборник рассказов «Сорок четыре ночи» (1964). С первых же публикаций о Семёнове заговорили как о талантливом рассказчике, отмечая художественную выразительность, пластику стиля, глубину и изящество мысли, углубленный психологизм и свободу изложения. В 1981 (к тому времени было уже опубликовано много рассказов, несколько повестей и роман) — стал лауреатом Государственной премии РСФСР им. М. Горького за книгу «Голубой дым». Последние 10 лет почти безвыездно жил в подмосковном Внукове. Эти годы были особенно плодотворными. Можно сказать — то был его «звездный час».

Семёнов— великолепный стилист, проза его исключительно музыкальна, динамична, точна. Может быть поэтому, говоря о нем, вспоминают об И. Бунине и А. Чехове, писателях с ярко выраженным стилем,— но, конечно, он был сам по себе настоящим поэтическим островом и в лит. подпорках не нуждался. Как писатель-стилист он истину выражал одним стилем своих произв. И это, может быть, для писателя самое убедительное,— когда стиль выражает мысль в конечной инстанции. И эта мысль была — добро и красота.

Я не знаю в сегодняшней литературе писателя, который с таким знанием, с таким вдохновением, взахлеб живописал бы природу родного края. Кроме таланта, в этом есть мистическая потребность любить, искать и находить в жизни нечто прекрасное, неподвластное времени. А время становления его художественног дара было таким, когда не было или почти не было места для человека, испытывающего неостановимую потребность в безоговорочном восторге. Наша полуистерзанная природа нашла в нем достойного певца и защитника. Накал восторга в его описаниях таков, что за этим угадывается не только бойцовская стойкость защитника красоты, но и сердце художника, понимающего всю краткость трагического чуда жизни. Отсюда и мистичность некоторых его страниц и даже, хотя их и немного, страниц, отмеченных сатирическим даром.

Я думаю, что в художественном творчестве наибольшей силы и выразительности достигают те произведения, которые, в замысле не являясь символическими, самой силой художества поднимаются до определенного символа. До такого символа поднимается рассказ «Кушарево». Невезучий, сумрачный ветеринар Коньков живет в глухом селе, окруженном болотами. Он не любит ни своего села, из которого готов удрать (но удрать-то некуда), ни своей жены, ни своей профессии. Единственная его страсть — страсть к рыбной ловле. Но она не имеет никакого поэтического оттенка. Только азарт наживы, наживы «на даровщинку». Биологизм существования Конькова всячески подчеркивается биологизмом жизни окружающей природы. После чтения рассказа надолго запоминается чавкающий звук болотистой почвы под ногами. Единственное существо, которое вызывает в читателе одухотворенную жалость,— лошадь героя. В традициях русской классической литературы, автор подробно описывает ее внутреннюю жизнь, и читатель невольно проникается любовью к этому терпеливому, преданному, вечно голодному животному. С потрясающей силой написана последняя сцена, когда лошадь тонет, увязнув в болоте, и Коньков, не в силах спасти ее, приканчивает выстрелом. В последний миг после выстрела она «не услышала его волчьего какого-то подвывания». Смерть лошади как будто сотрясла и оживила сумрачную душу Конькова. Нам становится жалко его. И вдруг весь рассказ как бы озаряется символическим смыслом, открывая читателю, что это, в сущности, рассказ о России и ее незадачливых правителях.

Глубиной обобщения поражают и многие другие рассказы. Такие, как «Фригийские васильки», а также «Без шума и пыли», «Бесова нога», «Реквием», «Неволенка».

Соч.: Фригийские васильки. М., 1980; Утренние слезы: Рассказы. М., 1982; Избр.: Рассказы (1962-1982). М., 1983; Ум лисицы: Рассказы, повести. М., 1987; Чертово колесо: Пов. и рассказы. М., 1989; Путешествие души: Роман, рассказы. М., 1993; Убегающий от печали // Публ. и предисл. Е. Семеновой // Новый мир. 1996. №9; Поэзия возвращения / Подгот. текста, публ., предисл. и коммент. Е. Семеновой // Знамя. 1997. №9.

(Биографический словарь "Русские писатели ХХ века")

Источник:

www.rulit.me

Рассказы (Семёнов Георгий)

Рассказы (Семёнов Георгий)

Magnet-ссылка (альтернативная ссылка для скачивания файла)

Жанр: Современная русская литература

Издательство: Радио ЗВЕЗДА

Исполнитель: Егор Серов, Юрий Ильин, Татьяна Телегина

Описание: «Рассказ требует особого напряжения таланта, какого-то мгновенного взрыва эмоций, колокольного какого-то звона в душе творца, звук которого не долог, но чист и прозрачен» – такую формулу творчества вывел однажды писатель Георгий Семёнов, чтобы придерживаться её всю жизнь. Видимо поэтому, после прочтения его рассказов – светлых, грустных, полных любви и сострадания к героям – в душе еще долго звучит отголосок того колокола, который заставил писателя взяться за перо.

1. Вечером после дождя

2. Запах сгоревшего пороха

3. К зиме, минуя осень

5. По лестнице на второй этаж

6. Фригийские васильки

Страничка сформирована за 0.054 секунд.

Источник:

mytoot.ru

Автор: Семенов Георгий Витальевич - 7 книг - Читать, Скачать - ЛитЛайф - литературная социальная сеть

Георгий Семенов Рассказы

СЕМЁНОВ Георгий Витальевич — прозаик.

Родился и вырос на Большой Калужской улице (Ленинский проспект) в доме своего деда, известного в дореволюционной Москве мастера-краснодеревщика. С 1941 по 1943 жил в эвакуации в глухом уральском селе. В 15 лет (1946) поступил в Художественно-промышленное училище (бывшее Строгановское) и, проучившись там на отд. подготовки мастеров 3 года, стал работать лепщиком-модельщиком, получив со временем звание мастера декоративной лепки. Еще в училище увлекся охотой, которая стала его «утехой» на многие годы. С 1949 по 1955 работал на стройках Москвы и Ангарска. Писать начал поздно, не мечтая в юности о лит. поприще: хотелось стать оперным певцом (пропадал в Большом театре, выстаивая ночи напролет за билетами), художником-живописцем,— а стал лепщиком. Рассказик «Как стрекоза Ромку учила» (первая проба пера) легко напечатался в журнале «Мурзилка». Нужны были деньги: профессия лепщика уходила в прошлое. Казалось,— вот она, жар-птица! Но только через 7 лет, окончив Литературный институт (1955-1960) и помыкавшись по редакциям, опубликовал первые свои 5 рассказов в журнале «Знамя» под общим заголовком «На Волге». С этими рассказами в 1962 был принят в СП, а спустя 2 года вышел первый сборник рассказов «Сорок четыре ночи» (1964). С первых же публикаций о Семёнове заговорили как о талантливом рассказчике, отмечая художественную выразительность, пластику стиля, глубину и изящество мысли, углубленный психологизм и свободу изложения. В 1981 (к тому времени было уже опубликовано много рассказов, несколько повестей и роман) — стал лауреатом Государственной премии РСФСР им. М. Горького за книгу «Голубой дым». Последние 10 лет почти безвыездно жил в подмосковном Внукове. Эти годы были особенно плодотворными. Можно сказать — то был его «звездный час».

Семёнов— великолепный стилист, проза его исключительно музыкальна, динамична, точна. Может быть поэтому, говоря о нем, вспоминают об И. Бунине и А. Чехове, писателях с ярко выраженным стилем,— но, конечно, он был сам по себе настоящим поэтическим островом и в лит. подпорках не нуждался. Как писатель-стилист он истину выражал одним стилем своих произв. И это, может быть, для писателя самое убедительное,— когда стиль выражает мысль в конечной инстанции. И эта мысль была — добро и красота.

Я не знаю в сегодняшней литературе писателя, который с таким знанием, с таким вдохновением, взахлеб живописал бы природу родного края. Кроме таланта, в этом есть мистическая потребность любить, искать и находить в жизни нечто прекрасное, неподвластное времени. А время становления его художественног дара было таким, когда не было или почти не было места для человека, испытывающего неостановимую потребность в безоговорочном восторге. Наша полуистерзанная природа нашла в нем достойного певца и защитника. Накал восторга в его описаниях таков, что за этим угадывается не только бойцовская стойкость защитника красоты, но и сердце художника, понимающего всю краткость трагического чуда жизни. Отсюда и мистичность некоторых его страниц и даже, хотя их и немного, страниц, отмеченных сатирическим даром.

Я думаю, что в художественном творчестве наибольшей силы и выразительности достигают те произведения, которые, в замысле не являясь символическими, самой силой художества поднимаются до определенного символа. До такого символа поднимается рассказ «Кушарево». Невезучий, сумрачный ветеринар Коньков живет в глухом селе, окруженном болотами. Он не любит ни своего села, из которого готов удрать (но удрать-то некуда), ни своей жены, ни своей профессии. Единственная его страсть — страсть к рыбной ловле. Но она не имеет никакого поэтического оттенка. Только азарт наживы, наживы «на даровщинку». Биологизм существования Конькова всячески подчеркивается биологизмом жизни окружающей природы. После чтения рассказа надолго запоминается чавкающий звук болотистой почвы под ногами. Единственное существо, которое вызывает в читателе одухотворенную жалость,— лошадь героя. В традициях русской классической литературы, автор подробно описывает ее внутреннюю жизнь, и читатель невольно проникается любовью к этому терпеливому, преданному, вечно голодному животному. С потрясающей силой написана последняя сцена, когда лошадь тонет, увязнув в болоте, и Коньков, не в силах спасти ее, приканчивает выстрелом. В последний миг после выстрела она «не услышала его волчьего какого-то подвывания». Смерть лошади как будто сотрясла и оживила сумрачную душу Конькова. Нам становится жалко его. И вдруг весь рассказ как бы озаряется символическим смыслом, открывая читателю, что это, в сущности, рассказ о России и ее незадачливых правителях.

Глубиной обобщения поражают и многие другие рассказы. Такие, как «Фригийские васильки», а также «Без шума и пыли», «Бесова нога», «Реквием», «Неволенка».

Соч.: Фригийские васильки. М., 1980; Утренние слезы: Рассказы. М., 1982; Избр.: Рассказы (1962-1982). М., 1983; Ум лисицы: Рассказы, повести. М., 1987; Чертово колесо: Пов. и рассказы. М., 1989; Путешествие души: Роман, рассказы. М., 1993; Убегающий от печали // Публ. и предисл. Е. Семеновой // Новый мир. 1996. №9; Поэзия возвращения / Подгот. текста, публ., предисл. и коммент. Е. Семеновой // Знамя. 1997. №9.

Источник:

litlife.club

Георгий Семенов Рассказы в городе Санкт-Петербург

В нашем интернет каталоге вы можете найти Георгий Семенов Рассказы по разумной стоимости, сравнить цены, а также изучить прочие книги в категории Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка товара производится в любой город России, например: Санкт-Петербург, Ярославль, Ижевск.