Каталог книг

Tale Of Two Cities

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

HarperCollins is proud to present its new range of best-loved, essential classics. 'It was the best of times, it was the worst of times!' Set before and during the French Revolution in the cities of Paris and London, A Tale of Two Cities tells the story of Dr Manette's release from imprisonment in the Bastille and his reunion with daughter, Lucie. A French aristocrat Darnay and English lawyer Carton compete in their love for Lucie and the ensuing tale plays out against the menacing backdrop of the French Revolution and the shadow of the guillotine.

Характеристики

  • Вес
    255
  • Ширина упаковки
    110
  • Высота упаковки
    20
  • Глубина упаковки
    175
  • Тип обложки (Переплет)
    Мягкая обложка
  • Количество страниц
    464
  • Формат издания
    110x175
  • Год выпуска
    2010
  • Автор на обложке
    Charles Dickens
  • ISBN
    9780007350896, 978-0-00-735089-6
  • Тип издания
    Отдельное издание
  • Язык издания
    Английский
  • Издательство
    Harper Press
  • Серия
    Collins Classics
  • Автор
    Чарльз Джон Хаффем Диккенс

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
A Tale of Two Cities A Tale of Two Cities 1259 р. ozon.ru В магазин >>
A Tale of Two Cities A Tale of Two Cities 669 р. ozon.ru В магазин >>
Tale of Two Cities Tale of Two Cities 463 р. ozon.ru В магазин >>
Tale Of Two Cities Tale Of Two Cities 769 р. ozon.ru В магазин >>
Rdr+CD: [Young Adult]: A TALE OF TWO CITIES Rdr+CD: [Young Adult]: A TALE OF TWO CITIES 719 р. bookvoed.ru В магазин >>
Диккенс Ч. Повесть о двух городах/A Tale of Two Cities Диккенс Ч. Повесть о двух городах/A Tale of Two Cities 166 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Dickens C. A Tale of Two Cities. Повесть на английском языке Dickens C. A Tale of Two Cities. Повесть на английском языке 706 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

A Tale of Two Cities \ Классическая проза ~

A Tale of Two Cities

Tweet Поделиться Google+ Pinterest

Состояние:

  • Новый товар

    1 Товар товаров

    Внимание: ограниченное количество товара в наличии!

    Доступно с даты:

    Liberty, equality, fraternity, or death; - the last, much the easiest to bestow, O Guillotine!' Described by Dickens as 'the best story I have written', "A Tale of Two Cities" interweaves thrilling historical drama with heartbreaking personal tragedy. It vividly depicts a revolutionary Paris running red with blood, and a London where the poor starve. In the midst of the chaos two men - an exiled French aristocrat and a dissolute English lawyer - are both redeemed and condemned by their love for the same woman, as the shadow of La Guillotine draws closer. This is the Penguin English Library - 100 editions of the best fiction in English, from the eighteenth century and the very first novels to the beginning of the First World War. . .

    Похожие товары Собор Парижской Богоматери

    Классик мировой литературы Виктор Гюго прожил долгую жизнь и оставил богатое литературное наследие: стихотворения, пьесы, статьи, но мировую известность Гюго принесли

    Вышедший после смерти Теодора Драйзера, заключительный роман "Трилогии желания" - "Стоик". Финансист-миллионер пенсионного возраста Фрэнк Каупервуд после

    Предания о богах и героях, мифы и подлинные события тесно переплелись в героико-эпической поэме Гомера "Илиада", повествующей об одном из поворотных моментов истории Древней

    Frankenstein

    When a crew of explorers rescue scientist Victor Frankenstein from the North Pole, the story he tells them shocks them to the core. Why is Victor out in the cold? Where has he come from? And who is the giant creature he searches for? As the story unfolds, we learn of a scientific experiment gone wrong

    Опасные приключения Мигеля Литтина в Чили

    В Европе и США эта книга произвела эффект разорвавшейся бомбы, - а в Чили ее первый тираж был уничтожен по личному приказу Аугусто Пиночета. …В 1985 году высланный из Чили

    Ночь нежна

    Роман "Ночь нежна" — жемчужина творческого наследия Фицджеральда. Это не только история сложных взаимоотношений молодого талантливого врача-психиатра Дика Дайвера,

    Тарас Бульба

    "Сорочинская ярмарка", "Ночь перед Рождеством", "Страшная месть", "Вий", "Тарас Бульба" — лучшие из ранних повестей Гоголя — фантастические и

    Around the World in 80 Days. Level 2. Книга для чтения

    Classic Readers A daring bet takes Phileas Fogg on the adventure of a lifetime. But why is he being chased by Police Detective Fix? There s more than money at stake in Jules Verne s remarkable tale! Retold by Jenny Dooley. . .

    Скотный Двор. Эссе

    В книгу включены не только легендарная повесть-притча Оруэлла "Скотный Двор", но и эссе разных лет – "Литература и тоталитаризм", "Писатели и Левиафан",

    Роман Ф.М.Достоевского "Бесы" - одно из наиболее трагических и сложных в идейно-философском отношении произведений писателя. Благодаря историческому опыту XX века

    The black arrow

    Предлагаем вниманию читателей повесть знаменитого английского писателя-романтика Р. Л. Стивенсона Черная стрела , посвященную событиям Войны роз, потрясавшей Англию

    Комната с видом на Арно

    Солнечная Италия. Страна романтики, музыки и любви. Однако даже здесь традиционная британская сдержанность мешает молоденькой англичанке Люси Ханичёрч ответить на

    The Mystery of Edwin Drood

    Вашему вниманию предлагается книга Тайна Эдвина Друда на английском языке.

    Англия между двумя Мировыми войнами. Сущий рай благоденствия и процветания, разумного, просвещенного консерватизма и разумного, просвещенного интеллектуального либерализма?

    Ранние новеллы

    Жемчужины стиля, который писатель оттачивал в "малой" прозе, чтобы впоследствии целиком и полностью раскрыть в своих масштабных романах. Однако каждая из этих новелл

    Источник:

    www.factoryorder.ru

  • A Tale of Two Cities

    Шкатулка польск. szkatulka с латин.]. Небольшой ящик для мелких, обычно ценных вещей. (Толковый словарь русского языка Ушакова). A Tale of Two Cities. Трагедия ошибок

    Лучше бы, конечно, мне прочесть эту книгу много раньше и даже стыдно, что я этого не сделала, — но тогда у меня не было бы тех многочисленных и нетерпеливо толпящихся мыслей, которые есть сейчас.

    У заметки две цели: изложить впечатления от прочитанного (главным образом они касаются наблюдений над собой во время чтения) и отчасти сравнить роман с несколькими экранизациями.

    1. Единство противоположностей (once again).

    Человек провел восемнадцать лет в одиночном заключении; временами у него бывают «провалы в прошлое», когда он забывает себя в настоящем и в мыслях возвращается в свое пугающее одиночество. Женщина долгие месяцы приходит с ребенком под стены тюрьмы и ждет, — не чтобы увидеть мужа, а чтобы муж их увидел. Негодяй, развалившийся на подушках власти и уверенный потому в своей совершенной правоте и безнаказанности. Страшный каменщик: он идет, куда все, и с одинаково искренним рвением приветствует и парад аристократов, и шоу их казней. Все это больше, чем «могло бы быть?» — это было и, увы, повторяется.

    Но сюжет! — явно не для пересказа: «Благородный молодой француз и столь же благородный молодой англичанин, удивительно похожие друг на друга, хотя не родственники ни в какой степени, любят прелестную и благородную француженку, воспитанную в Англии. Ее отец — жертва французского абсолютизма: талантливый доктор восемнадцать лет провел в Бастилии, куда был брошен по приказу гнусного маркиза. Француз, сторонник передовых идей Просвещения и вообще хороший человек, протестует против порядков у себя на родине, отказался от привилегий, связанных с его знатным происхождением, и уехал в Англию, чтобы жить там скромным и честным трудом учителя. В лучших традициях английской литературы у него — очень подлый дядя, оставшийся во Франции. Англичанин — одаренный юрист, который делает всю работу за недостойного принципала. Он пьет и считает себя конченым человеком, поэтому на удачу в любви не надеется. Девушка выбирает француза. Их счастью в любви и семейной жизни не мешает то, что очень подлый дядя героя, — и есть тот самый гнусный маркиз, упрятавший в Бастилию отца героини. По понятным причинам француз и англичанин недолюбливают друг друга, но англичанин дважды спасает французу жизнь благодаря их удивительному сходству. В первый раз это происходит в Лондоне, когда француза обвиняют в шпионаже и хотят приговорить к смерти. Во второй раз — в Париже во время революции, когда француза приговаривают к смерти за принадлежность к аристократическому роду, от которого он давно отказался, причем главной причиной приговора оказываются неожиданно найденные мемуары доктора-его тестя, написанные в Бастилии в состоянии отчаяния и некоторого умопомрачения. Младшая дочь крестьянской семьи, погубленной отцом и дядей героя-француза, осталась жива, выросла и превратилась в богиню мести: теперь она жаждет гибели всего рода гнусных маркизов, распространяя ненависть на жену и дочь нашего героя. Ничто не могло бы выручить их, если бы не герой-англичанин: из бесконечной и бескорыстной любви к героине, он организует побег героя-француза из тюрьмы, подменяя его собою, и вместо него гибнет на гильотине. Мы опускаем ряд подробностей сюжета и не упоминаем чрезвычайно любопытные второстепенные лица». Fin, он же the End. Не правда ли, роман много теряет в нашем мнении от простого пересказа сюжета? Это лучше читать, чем рассказывать. Авторы многих экранизаций пытаются как-то изменить сюжет для своих целей, и все равно им не везет: приходится иметь дело прежде всего с этим сюжетом, а часть убедительных описаний превращать в уродливые массовые сцены, которые, по-моему, не настолько держат внимание зрителя, насколько те же эпизоды в книге держат и насыщают внимание читателя.

    Дальше должно произойти одно из двух. Или я решаю, что захватывающий, но основанный не на одном, а на нескольких маловероятных совпадениях сюжет — недостаток такого замечательного исторического романа и годится для прошлого литературы, а не для настоящего; или я, напротив, «прощаю» все эти смущающие совпадения ради убедительных описаний и общего восторга, который доставил мне роман. (А он продержал меня почти двое суток в состоянии непрерывного напряжения и отпустил взволнованную и счастливую). Выбираю второе.

    Думаю, что здесь подножку ставит перевод названия. Он важен для восприятия романа — наверное, это все-таки «сказка», а не «повесть», а в сказке можно не задавать вопросов, «что может и чего не может быть». Сказочный или полусказочный сюжет помещен в исторический мир. И эти две стороны романа — историческая и полусказочная — не мешают одна другой, а поддерживают и питают друг друга, сообщая новое сверкание и новое звучание.

    Противоположности, которые встречаются в «Повести о двух городах,» — это не только «история» и «сказка», это еще и абсолютное добро и абсолютное зло. Они сшибаются так, что летят искры, и возникает то самое постепенно нарастающее напряжение, отпускающее лишь в конце романа, даже и несмотря на то, что развязка видна еще издалека.

    Эту тему «единства противоположностей» и в борьбе, и в покое задает уже знаменитый зачин романа:

    it was the worst of times,

    it was the age of wisdom,

    it was the age of foolishness,

    it was the epoch of belief,

    it was the epoch of incredulity,

    it was the season of Light,

    it was the season of Darkness,

    it was the spring of hope,

    it was the winter of despair,

    we had everything before us, we had nothing before us, we were all going direct to Heaven, we were all going direct the other way — in short, the period was so far like the present period…»

    Два мощных течения сшибаются под водой, чтобы вынести на поверхность и представить нашим глазам тот вывод, что, вопреки изменению стран и времен, все самое главное остается одно и то же.

    Основные события романа приходятся на время Французской революции, но они долго готовятся в прошлом. «Повесть о двух городах» — это роман о грозе, которая собирается медленно, но верно.

    Представим себе, что мы отплываем из Англии во Францию в солнечный, но ветреный день. (Я-то никогда не отплывала, поэтому мне легко говорить «представим». Пожалуйста, имейте снисхождение к моей метафоре). Сперва нас не смущают небольшие волны, но потом мы видим, как они растут, как хмурится небо, а потом и вовсе попадаем в бурю и мучаемся от качки, а то и боимся за свою жизнь, и цель наша кажется недостижимой. Но буря оканчивается прежде, чем мы приходим по назначению, и мы успеваем еще полюбоваться спокойным морем под чистым небом и веселым солнцем до того, как нам сойти на берег. Примерно также изображено и время в «Повести о двух городах»: оно неумолимо несет героев к буре и заставляет пройти через нее.

    Диккенс не оправдывает Великой Французской революции, но он объясняет ее. Одна вещь ему противна никак не менее, чем революционный террор: рассуждения эмигрантов в банке Теллсона о том, что революция произошла на ровном месте. Потому автор дает вступительную картину эпохи, показывая, что в «самом прекрасном и злосчастном времени» уже все есть: людоедски жестокие наказания, разгул бандитизма и толпа, с которой власть не умеет справляться. То и другое есть и во Франции, и в Англии. Сама же революция явилась лавиной отмщения в ответ на поток злоупотреблений и безнаказанный преступлений, — но ведущая мысль романа состоит в том, что отмщение не есть справедливость.

    Как мне кажется, некоторую упрощенность исторической концепции «Повести» можно усмотреть в том, что главный столп французского «старого режима» — главный негодяй романа, тогда как хороший человек стремится бежать из Франции, так выражая свое неприятие абсолютизма и угнетения. Если бы среди французских персонажей романа, оставшихся во Франции, был кто-то, кто сочувствует страдающим низам, но при этом сохраняет верность королю и королеве, и не видит связи между добром и злом с одной стороны и существующим строем с другой (так как добро и зло существуют при всяком строе), а потом этот персонаж сделался бы жертвой революции — тогда концепция была бы сложнее и, может быть, интереснее.

    (В этой связи любопытно посмотреть, как авторы экранизаций обращаются с фигурой Габелля — доверенного, который исполняет человеколюбивые распоряжения Чарльзя Дарнея, молодого маркиза де Сент-Эвремонда, облегчая жизнь его крестьянам, а затем во время революции попадает в тюрьму. По книге Габелля выпускают на свободу, а его бывший хозяин, Чарльз, попадает под трибунал. По крайней мере в двух фильмах по «Повести о двух городах» Габелля убивают «революционные массы», при этом в одном из них он — не управитель делами молодого маркиза у него на родине, а его наставник, от которого, надо понимать, юноша и заразился идеями равенства).

    Можно придраться также — хотя и вряд ли необходимо -к тому, что, хотя в романе и названы акты Французской Республики против эмигрантов, ни разу не упоминается Декларация прав человека и гражданина. Не необходима эта придирка потому, что в романе внимание сосредоточено на изображении террора, а он является по сути отрицанием того достижения, каким была Декларация. Недочет постарались исправить в англо-французском фильме 1989 года, где Декларацию торжественно цитируют. Но в свете последующих событий цитата эта может быть воспринята с почти уничтожающей иронией. Это как слеза мадам Дефарж в той же киноверсии: может смягчить этот образ безжалостной мстительницы (по всей видимости, это и предполагалось), а может, напротив, сделать ее еще страшнее в зрительских глазах, — как вдвойне был бы страшен дракон с головой человека.

    (Кстати, о мадам Дефарж. В экранизациях ее обычно стараются сделать ведьмой — в противоположность ангелу Люси Манетт. И обычно не придают ей того страшного спокойствия, которым она наделена в книге).

    «Красная нить» романа, его основная тема — тема воскресения. Связанная с разными персонажами, она то и дело возникает в романе, как солнечный луч, прорывающийся сквозь тучи. Мистер Лорри, возвращая доктору Манетту его дочь Люси, а Люси — ее отца, проводит операцию «Recalled to Life» — «Возвращен к жизни». Доктор — тот человек, кто должен «возвращать к жизни», так сказать, профессионально. Чарльз Дарней приезжает во Францию, пытаясь спасти Габелля — значит, также «вернуть его к жизни». Самому Дарнею трижды грозит смерть — и во Франции, и в Англии — и он трижды избегает ее. Сидни Картон «воскресает» дважды. Один раз — в переносном смысле, когда его подвиг освобождает его от личины «разочарованного пьяницы» и дает проявиться героической натуре. Другой раз — в эпилоге романа, когда мы узнаем, что благодарные Чарльз и Люси назвали своего сына именем Сидни, и мальчик этот стал впоследствии праведным судьей. Полукомический отрицательный персонаж Джерри Кранчер пародирует тему воскресения: он промышляет разорением могил и потому назван «a Resurrection-Man», то есть буквально «воскреситель».

    За исключением проделок означенного Джерри Кранчера, тема воскресения всегда как-то связана с проявлениями любви и должна противостоять царству мстительности и ненависти — каковым может быть с равным успехом и мир монархический, и мир революционный. Поэтому я думаю, что правильнее, может быть, рассматривать «Повесть о двух городах» не как исторический или историко-социальный роман, а как нравственно-философскую притчу, где история имеет скорее значение декорации и повода для рассказа. Одно зло порождает другое, поэтому ненависть всегда логична. Как бы не заставляла нас ежиться при своем появлении мадам Дефарж, приходится помнить, что у нее есть такие поводы для ненависти, какие нельзя отбросить запросто. (Скажем так: «мы знаем, почему она такая, а она не знает, что могла бы быть другой»). Любовь, напротив, иррациональна. Она опровергает привычный порядок вещей. Все поступки отрицательных героев романа вполне логичны, но поступки положительных Дарнея и Картона — исключительны. Мы рисковали бы оказаться в мире вечно обновляющейся ненависти, если бы ей нельзя было противопоставить способную на спасительное безумие любовь.

    3. Сказка о братьях, и что с ней сделали.

    Кажется, «Повесть о двух городах» задумана еще и как национально-примиряющий роман, призванный устранить набившие оскомину враждебность и недопонимание между англичанами и французами. Что Лондон, что Париж, что парламентская монархия, что республика в эпоху террора, все «одно и то же» по существу, несмотря на любые социально-исторические отличия, обычно считающиеся важными: и там и там есть суд, который принимает странные доказательства и может оправдать или осудить на муки, есть толпа с характерными для нее проявлениями, знающая лишь крайности (в Париже — вязальщицы, но в Лондоне — «синие мухи»), есть личность, способная на самопожертвование, есть любовь и ненависть, добро и зло, спасение и гибель. Два главных героя романа — француз и англичанин — похожи если не вовсе как близнецы, то как родные братья, и одинаково благородны. (Заявления мисс Просс о том, что она мол — англичанка и подданная Его Величества Георга Третьего, а эти французы все творят непотребства и т.д., характеризуют персонаж, а не выражают авторскую позицию).

    Увы, как во многих случаях, то, что предназначалось для примирения, использовали для дальнейшего раздора. Знаете, как называется французский перевод романа (или один из переводов)? — «Париж и Лондон в 1793 году. Маркиз де Сент-Эвремонд». Вот кто настоящий герой — Шарль, и гуляйте вы лесом, мсье КартОн, с вашей непрошеной жертвой! (Но на самом-то деле маркиз де Сент-Эвремонд — это дядя Шарля-Чарльза, главный негодяй со стороны королевской Франции в романе. Шарль отказался от титула, а дядя его, хотя и вполне выразителен как источник зла и адресат заслуженного проклятия, занимает не так много места).

    Англосаксы также нарушили равновесие. В двух известных экранизациях романа — американской 1935 г. и английской 1958 г. — героический Сидни Картон явно блистает за счет своего французского соперника. В американском фильме Чарльз не вызывает придирок, но оттеснен куда-то к стене и в угол. В английском фильме лучше показано, что молодой маркиз де Сент-Эвремонд добр и благороден, но все же весь вид этого персонажа, когда он несколько высокомерно общается с Сидни Картоном, словно призван исторгнуть у зрителя восклицание: «Вы, французы, и в благородстве тщеславны!»

    Между тем особая, щемящая тонкость этой истории состоит в том, что герои абсолютно равны по своим нравственным качествам, но на Сидни Картона работает замедленное обаяние «неотшлифованного алмаза»: под налетом ничтожества — сокровище. Я нашла только одну экранизацию (телефильм BBC 1980 года), где сделано вроде бы само собой разумеющееся: обоих играет один актер. Эффект получился обратный предыдущему: блистает спокойно добродетельный Чарльз Дарней, а вечно раздраженный Сидни Картон то и дело норовит побыстрее слинять с экрана — должно быть, чтобы Люси и остальные не заподозрили чего неладного.

    (Интересно, додумался ли кто-нибудь до такой вольности, чтобы одна и та же актриса играла Люси Манетт и ту белошвейку, которую казнят вместе с Сидни Картоном и которая по пути на гильотину успевает влюбиться в него? Это должно быть испытание для очень хорошей актрисы: Люси старше белошвейки и, в отличие от Чарльза Дарнея и Сидни Картона, эти два персонажа не должны быть очевидно похожи между собой.)

    Несмотря на такое колебание весов в пользу то одного, то другого героя «Повести», у Сидни Картона все же есть равновеликий ему французский «братец» — его сияние ростановский Сирано де Бержерак. Сирано и Сидни объединяет, во-первых, безграничная готовность к самопожертвованию ради благополучия любимой женщины, —

    «Я отказался бы от всех заветных грез

    О счастье собственном, с безумным наслажденьем

    Я в жертву б счастие свое тебе принес,

    Когда бы только знал, что мне вознагражденьем

    Луч счастья твоего блеснет издалека!

    И эта жертва мне казалась бы легка,» —

    во-вторых — большой талант, не получивший должного признания.

    «Он интересен тем,

    Что всем он был — и не был он ничем. »

    Но в «Повести», в отличие от «Сирано де Бержерака,» нет тайны и красивой опасной игры между вершинами «треугольника». Может быть, это тоже дает материал для рассуждения, чем отличаются между собой английский и французский национальные характеры. Здесь с самого начала все просто и прямолинейно. Картон не мучается, объясниться ему или нет с Люси, он объясняется, и от своего имени. Он не пытается надеяться — он сразу же отказывается от надежды. Если Сирано де Бержерак — более масштабная фигура в пьесе, чем Кристиан, то личность Сидни Картона в романе (в отличие от нескольких экранизаций) никак не заслоняет солнце Чарльзу Дарнею. Сирано де Бержерак так поставлен, что с первой его сцены в пьесе уже понятно, что он — герой. Сидни Картон в начале своей истории не возвышен автором, а, напротив, придавлен; сразу привлекать он не должен. Он не говорун, хотя может рассказывать хорошо и интересно, когда это требуется, и его высокомерный иждивенец Страйвер упрекает его в неумении вести себя в свете. Что касается карьеры, причина неудач Сирано — в его преданности очень серьезным принципам; причина неудач Картона, как кажется, — в неумении распорядиться собою в юности: в легкомыслии и отсутствии целеустремленности. Восторженное отношение к Дон Кихоту, о котором заявляет Сирано, не свойственно Сидни Картону: это скептический человек скептической профессии. К Сирано де Бержераку сознание зря прожитой жизни приходит лишь в конце пьесы; Сидни Картон является на страницы романа уже удрученный и уверенный, что ничего не изменится к лучшему. Но свою разочарованную жизнь он оканчивает смертью святого (и сам он не принял бы от нас таких слов). Сидни Картона нельзя упрекнуть в том, что он использовал другую фигуру для того, чтобы сказать возлюбленной то, что хотел, и этот «подставной» оказался первой и невольной жертвой. Он предпочел сам стать «подставным» и так стал героем.

    4. Возможность подмены. Поверяю алгеброй гармонию.

    Что Дарней попадет в тюрьму в революционной Франции, и похожий на него Картон пойдет или попытается пойти за него на гильотину, понятно довольно скоро: примерно после трети романа. Меня интересовало лишь, как может произойти эта подмена: ведь Дарней на такое ни за что бы не согласился. Все оказалось просто: не спрашивать его — усыпить!

    Все же я полагаю, что подвиг Сидни Картона мог бы осуществиться лишь в случае, если бы гражданам санкюлотам было совершенно все равно, кого казнить.

    Исходная ситуация романа: Сидни Картон феноменально похож на красавца Чарльза Дарнея, только его красавцем не считают, потому что Картон — пьяница и ничего со своей алкогольной зависимостью поделать не может. Все же внешность у них такова, что возможно принять одного за другого. Но в конце романа положение меняется. Дарней год и три месяца провел в тюрьме Лафорс. Картон пришел со свободы. Значит ли это, что исстрадавшийся в заключении Дарней сделался еще сильнее похож на Картона, и их тем более можно перепутать? Я думаю, что теперь это, напротив, гораздо труднее: после Лафорса уже Дарней должен был выглядеть старше и много хуже Картона.

    Известен последний портрет Марии-Антуанетты: набросок Жака-Луи Давида с натуры, сделанный, когда ее везли на смерть. До сих пор помню свое недоумение, когда впервые увидела этот рисунок: я не ожидала, что увижу настолько преждевременно состарившееся лицо. Многое, но не до конца, сказано в романе фразой о том, что народу показали голову красавицы-королевы, поседевшую в тюрьме за восемь месяцев вдовства и горестей. (Буквально «the head of his fair wife which had had eight weary months of imprisoned widowhood and misery, to turn it grey»). И вот я думаю: даже если к Дарнею отношение было особое, как к зятю великого доктора Манетта, вряд ли и он мог избежать того, чтобы условия, в которых он содержался, и тяжелые переживания (не за себя одного, но и за судьбу жены и ребенка) так же отразились на его внешности. И теперь уже не сходство, а различие между ним и Картоном должно было бросаться в глаза, и план Сидни по освобождению Чарльза сделался бы издевательски наивным.

    Но этот вопрос следует обсуждать только в том случае, если мы даем себе труд рассматривать «Повесть» как историческое произведение, то есть как-то соотносим его с исторической действительностью. Таких сюжетов о подмене — множество, и всегда это — отзвук сказки. Встречая его, не нужно спрашивать: возможно ли?

    Когда на сцене носатый поэт читает монолог под балконом любимой женщины, а она принимает его за другого, зрителя не просят проверять эту картинку на правдоподобие, — а просят поверить в нее только сейчас. Наверное, Роксана ночью, грезя на балконе, могла принять голос кузена за голос возлюбленного — всего лишь потому, что она представляла себе то, во что хотела верить, и не думала о возможности обмана. Но принц Уэльский и Том Кенти, если бы они встретились в историческом, а не в литературном мире, неужели могли бы поменяться местами так, чтобы их перепутали? Наверное — да, (это если брать на веру), но если сомневаться — то вряд ли, хотя Марк Твен и готовит почву для такого превращения. Воспитанный в трущобах Том Кенти должен быть куда как более худым, чем принц Эдуард, и даже изможденным, на теле у него должны быть следы от побоев его заботливого папаши (а не только синяк, оставленный королевским стражником), и, хотя Том и знает немножко древние языки и умеет подражать витиеватой речи героев рыцарских романов, не думаю, чтобы он мог сразу же носить принцеву одежду так, чтобы она не выглядела на нем чужой. Все эти «вряд ли» выстраиваются в ряд и требуют обратить на себя внимание, но только ведь обычно «Принца и нищего» впервые читают тогда же, когда читают сказки, — и не хотят сомневаться. Если бы два эти мальчика действительно появились вместе в «Лондоне конца первой четверти шестнадцатого столетия», наверняка их сходство мало бы кто заметил — скорее сходство, полученное при рождении, еще сильнее подчеркивало бы слишком многие отличия, которые придала им дальнейшая жизнь. Но у меня — замечательная книжка с иллюстрациями Лемкуля, и на первой же из них — встречаются похожие, как надо, принц и нищий. И раз посмотрев на одного мальчика, дважды нарисованного в разных одеждах, я уже никогда не хотела отвергать и сомневаться.

    Первый раз в жизни я пытаюсь разрушать историко-сказочную реальность «Принца и нищего» — из-за «Повести о двух городах», чтобы и с нею поступить так же. А происходит это потому, что во мне просыпается читательское сопротивление: я не хочу той подмены, которая обеспечит развязку «Повести», — не хочу, чтобы умирал Сидни Картон. Но позволить это мне придется: иначе не только Дарней не будет спасен, но и Картон не докажет, на что он способен, и не продемонстрирует вполне свою героическую натуру, которая заставила восхищаться им и меня, и других.

    5. Испытание личности.

    С юридической точки зрения сюжет «Повести о двух городах» крутится вокруг явления, которое называется «объективное вменение». Это ответственность без вины (обычно имеется в виду уголовная). Мы чаще всего воспринимаем объективное вменение в уголовном праве как характерную черту террора и с негодованием отвергаем его, но, изучая историю права, можно отыскать в древние и не такие уж древние времена немало примеров того, как вслед за одним или несколькими осужденными за вину гонения и казни настигали их семьи, соседей, даже селения и города, где они жили. То же самое имеют в виду супруги Дефарж, когда заносят в списки на истребление весь род маркизов де Сент-Эвремонд.

    Дефаржи — люди невежественные, но неожиданно мы встречаем призыв к «объективному вменению» в отношении того же семейства, исходящий от доктора Манетта, — человека образованного и чуждого предрассудков, однако пишущего историю своего несчастья, видимо, когда его доброта и разум уже начали сдаваться под власть отчаяния. Самое ужасное в том, что он видел молодую маркизу, столь чуждую преступлениям своего мужа и деверя, видел с нею и маленького Шарля-Чарльза, и описывает эту встречу прежде, чем обрушить на весь род маркизов свое проклятие.

    Может быть, с тех древних времен, когда это считалось нормальным, в нас живет некоторая бессознательная привычка или предрасположенность к объективному вменению, которая кроется в общественной природе человека. Она сказывается, например, тогда, когда мы переносим нашу неприязнь к обидевшему нас также на всех, кто ему близок. «Повесть о двух городах» настоятельно призывает своих читателей осудить и отвергнуть объективное вменение — источник великой несправедливости:

    «Неужели я буду погребен заживо, без суда, и мне даже не дадут возможности ничего сказать в свое оправдание?

    — Там видно будет. Ну, а если и так, что в этом особенного? А других прежде не погребали заживо, да еще не в таких тюрьмах?

    — Я никогда этого не делал, гражданин Дефарж».

    «I am not to be buried there, prejudged, and without any means of presenting my case?»

    «You will see. But, what then? Other people have been similarly buried in worse prisons, before now.»

    «But never by me, Citizen Defarge.»)

    Роковые ошибки в сюжете «Повести» — то, что справедливость отождествляют с местью, то, что объективное вменение считают справедливостью, то, что благодушный доктор Манетт нечаянно изрекает смертный приговор своему любимому зятю. Но — увы! — никак нельзя счесть ошибкой то, что милая Люси предпочла взять в мужья Чарльза Дарнея, а не Сидни Картона. Она заключила союз по любви, много приобрела и ничего не потеряла; кроме того, можно сказать, что она избрала свою пару, ведь и она -француженка. Как мы уже говорили, французский и английский герои равны. Сидни Картон идет на гильотину, чтобы выручить Дарнея, но Дарней рискует жизнью, когда едет во Францию, чтобы выручить Габелля. Разница лишь в том, что добродетели француза очевидны, между тем как добродетели англичанина проявятся постепенно.

    С фигурой Чарльза Дарнея связан важный вопрос, который ставит «Повесть о двух городах»: о самоопределении человека. Мыслит ли он себя лишь участником определенного «социального пласта» или заявляет о собственной личности? Человек — это «я» или «с ними»?

    «Повесть» можно сравнить с оперой, потому что в ней есть «хоры» и «солисты». «Хоры» — это, например, «французы», «англичане», «аристократы», «угнетенный народ», «французские эмигранты в Англии», «английские обыватели», «аристократы в тюрьме». У каждого из этих «хоров» есть свои определенные принципы поведения. Принадлежать к «хору» всегда удобнее, чем быть «солистом»: если твой «хор» — победители, тебе совсем хорошо, если побежденные — по крайней мере, не будешь в одиночестве.

    Жизнь Чарльза так складывается, что он ни к какому «хору» не принадлежит. Во Франции он отказывается от положения аристократа, в Англии — сочувствует мятежным североамериканским колониям. Эмигрантское ораторство его раздражает. Даже когда он возвращается во Францию и попадает в Лафорс, он все равно на особом положении: его не содержат со всеми, а помещают в «секретную», а потом выясняется, что его тесть, доктор Манетт — для революции уважаемый человек как бывший узник Бастилии.

    Проблема в том, что в «Повести о двух городах» за нарушения правил «хора» и отказ в нем петь бывает ответственность. Да такая, что приходится рисковать жизнью. Чарльз три раза попадает под суд с угрозой смертного приговора, и во Франции, и в Англии, а с точки зрения эмигрантов, как и сочувствующих им английских обывателей, представляемых Страйвером, неизвестный молодой маркиз де Сент-Эвремонд — предатель. (Из всех «хоров» лучше всего отнеслись к нему аристократы, заключенные в Лафорсе). Но верность самым высоким нравственным принципам, к чему стремится Дарней, можно сохранить, лишь отвергая послушное «пение в хоре». В этом отношении противоположность Дарнею — мадам Дефарж: она руководит своим «хором вязальщиц», не выделяясь из него. Если можно так сказать, — не солист, но «запевала».

    6. Волшебный коридор.

    В «Повести о двух городах» Ла-Манш обладает свойствами заколдованной тропы: после путешествия через него персонаж превращается в свою противоположность. При ближайшем рассмотрении оказывается, что изменилась внешность, но не суть.

    В королевской Франции доктор Манетт — замученный старик, который не может вспомнить свое имя; в Англии он опять превращается в почтенного врача. Но здесь он — обычный человек, к тому же, ослабленный, и вынужден всегда опираться на свою дочь; в революционной Франции он вдруг превращается в легендарную личность, обретает влияние (до известных пределов) и сам становится опорой для дочери.

    Молодой аристократ Шарль, маркиз де Сент-Эвремонд, в Англии становится «простым интеллигентом» Чарльзом Дарнеем. Вернувшись во Францию, он попадает в одиночку и повторяет путь своего тестя, доктора Манетта, — только тюрьма теперь не королевская, а революционная.

    Сидни Картон в Англии считается личностью заурядной, второстепенной и презренной. Во Франции он совершает нечто такое, после чего выясняется, что он — герой.

    Но действительно ли это — превращение или лишь открытие сущности? Влияние доктора Манетта в революционном Париже — в значительной мере самообман, так же, как по идее романа самообманом является справедливость, основанная только на отмщении. Когда доктор понимает, что ошибался, прозрение его страшно и опять грозит ему безумием.

    Для того, чтобы освободить Дарнея, Сидни Картону мало было только решиться умереть за него. Нужно было еще и спланировать всю операцию по подмене и осуществить ее, притом без репетиций и безошибочно, — это какое же самообладание надо иметь! (Мне и нравиться-то начал Сидни Картон в главе «Партия в карты»: вот он сидит, подшучивает над шпиком Барседом, весь из себя — уверенность и непринужденность. А ведь уже задумал свой план…) Неужели же все это пришло к нему «как-то сразу», когда явилась необходимость? Нет, должно быть, Сидни Картон и в Англии был значительно «больше, чем он казался» — к несчастью, в том числе и самому себе.

    Заключение 1. Меня не оставляет равнодушной «Повесть о двух городах» еще и потому, что я сама себя чувствую гражданкой Двух Городов, наделенных как отличиями, так и сходством. Сейчас они предпочитают считать себя очень разными, так как сходство побуждает их отталкиваться друг от друга.

    Заключение 2. Итак, мы нашли безупречного героя, способного ради счастья любимой женщины пойти на смерть вместо ее мужа и даже организовать эту замену. Но тот же мужчина ранее оказался не в состоянии … бросить пить! Нет совершенства в мировой литературе!

    Приложение. Сидни Картоны и Чарльзы Дарнеи в разных экранизациях, с которыми я ознакомилась.

    Вот как решали проблему сходства или же отказывались от нее.

    Американский фильм 1935 года. Слева направо: Дарней — Дональд Вудс, Картон — Рональд Колман. (Хорошо хоть имена похожи :-)).

    Британский фильм 1958 года. Так же слева направо: Дарней — Пол Гуерс, Картон — Дирк Богард

    (Кстати, что забавно: мне Богард в этой роли внешне напомнил Олега Даля в ролях Ученого и Тени :-)).

    Сериал BBC 1980 года. Теперь справа налево.

    Один и тот же актер Пол Шелли в ролях Сидни Картона

    и Чарльза Дарнея

    Авторам мультфильма 1984 г., конечно же, легче всего пришлось.

    Британо-французский (или франко-британский) фильм 1989 г. Опять слева направо.

    Дарней — Ксавье Делюк, Картон — Джеймс Уилби.

    На мой взгляд, наиболее удачное решение. Действительно, француз и англичанин; действительно, очень похожи, но не одинаковые.

    Цитаты из «Повести о двух городах» в русском переводе С.П. Боброва и М.П. Богословской. Цитаты из «Сирано де Бержерака» в переводе Т.Л. Щепкиной-Куперник.

    Источник:

    valyarzhevskaya.wordpress.com

    Tale Of Two Cities в городе Тюмень

    В данном каталоге вы можете найти Tale Of Two Cities по разумной стоимости, сравнить цены, а также изучить прочие предложения в категории Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка может производится в любой город РФ, например: Тюмень, Кемерово, Новосибирск.